Говорят дети!

Harisma 16 апр 2019, 21:53

Внучка пришла с улицы - Баба, я дуре печеньки давала!
- Кому?
- Дуре! Она подбежала, попросила печеньку, я ей дала. Дура такая смешная!
Что за дура, почему дура?
Оказалось, собака по кличке Дора

Внучка пришла с улицы - Баба, я дуре печеньки давала!

- Кому?

- Дуре! Она подбежала, попросила печеньку, я ей дала. Дура такая смешная!

Что за дура, почему дура?

Оказалось, собака по кличке Дора

Праздники России

 
День рождения даже в больнице должен быть радостным праздником! PDF Печать E-mail
Новости - Новости города и области
06.12.2017 09:16

Тася и Пинки Пай поздравили маленькую именинницу с 5-и летием и пожелали ей всего самого-самого хорошего, а самое главное ЗДОРОВЬЯ!

Источник: https://vk.com/hospitalclowns_nvkz
Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=164&t=29051

 
Без пересадок PDF Печать E-mail
Новости - Новости
06.12.2017 09:09

С декабря восстанавливается прямое железнодорожное сообщение Новокузнецка с Владивостоком.
Федеральная пассажирская компания объявила о запуске с 10 декабря беспересадочных вагонов по маршрутам Томск - Владивосток и Новокузнецк - Владивосток. На маршрутах будут работать купейные и плацкартные вагоны.
Из Новокузнецка беспересадочные вагоны будут отправляться по четным дням в 13:01 (мск) в составе поезда №609И Новокузнецк - Томск. На станции Тайга-1 они будут входить в состав поезда №8 Новосибирск - Владивосток. Из Владивостока вагоны будут курсировать по нечетным дням

С декабря восстанавливается прямое железнодорожное сообщение Новокузнецка с Владивостоком.

Федеральная пассажирская компания объявила о запуске с 10 декабря беспересадочных вагонов по маршрутам Томск - Владивосток и Новокузнецк - Владивосток. На маршрутах будут работать купейные и плацкартные вагоны.

Из Новокузнецка беспересадочные вагоны будут отправляться по четным дням в 13:01 (мск) в составе поезда №609И Новокузнецк - Томск. На станции Тайга-1 они будут входить в состав поезда №8 Новосибирск - Владивосток. Из Владивостока вагоны будут курсировать по нечетным дням
Источник: http://www.kuzpress.ru/city/05-12-2017/56616.html
Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=27&t=33291

 
Зачем думать, почему я на коляске, если можно просто жить PDF Печать E-mail
Психология - Семейная психология
06.12.2017 08:50

Наташа не смирилась с коляской, она просто живет в постоянной битве за доступную среду, ее красота признана, а уверения окружающих о том, что «все будет хорошо», вызывают смех. У Наташи и так все хорошо.
Не дойдя метра до кровати, Наташа упала на пол
Ночью было душно. Спалось плохо. Уже под утро, в четыре часа, Наташа пошла в туалет. Привычный маршрут, проделываемый на автомате: выйти из комнаты, пройти по длинному коридору мимо кухни, мимо круглого обеденного стола, мимо вышитой картины на стене, маминых цветов и деревянного комода, завернуть за угол в уборную и так же на автомате вернуться. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. На тридцать восьмом, не дойдя метра до кровати, Наташа почувствовала резкую боль в спине и упала на пол.
С телом случилось что-то необъяснимое: ноги отказывались двигаться, все, что было ниже груди, как будто перестало существовать. Ни живота, ни бедер, ни пальцев ног Наташа не чувствовала. Стало так страшно, что застучали зубы. Прибежавшие из соседней комнаты родители вызвали скорую. Укол успокоительного, поездка до городской больницы и несколько часов в приемном покое.
Еще не прозвучало слово «инвалидность», еще не поставили официальный диагноз «инсульт спинного мозга в грудном отделе позвоночника», еще никто ничего не понял. А новая жизнь уже началась. 16 сентября 2013 года.
«Я не могу ее взять, у меня нет мест в отделении». – «У меня тоже все забито». Врачи переговаривались, не заботясь о том, слышит их новая пациентка или нет. Медсестра поставила в руку катетер и пропала. Катетер забудут снять, и скоро он начнет причинять боль. А шрам после него так и не пройдет. Бинтов перевязать руку в отделении не окажется. Родители спустятся вниз, в аптечный ларек, чтобы купить за свои деньги.
«Это как если бы у гардеробщицы не было номерков» – мелькнет в голове у Наташи. Место найдется гораздо позже в платной шестиместной палате. Все вместе будет похоже на дурной сон. И неизвестно, получится ли проснуться.
Я решила, что есть буду только сидя
— «Съезжу на реабилитацию и встану на ноги». Все так думают сначала. Ты просто не можешь это принять: «Ну как это так?» В первый же день я познакомилась с девочкой, которая уже три с половиной года на коляске. Я думала тогда: «Как это в одно мгновение из нормальной жизни я перенеслась в жизнь, где все вокруг меня инвалиды?» С пробитыми головами, после инсульта, после ДТП – реабилитационное же отделение. В первый день хотела оттуда сбежать, это был шок. Плакала, конечно, – рассказывает Наташа.
Кровоизлияние за доли секунды создало новые законы, по которым работали внутренние органы и мышцы. Казалось, что организм разорвал все предыдущие отношения и договоренности с реальностью, и их нужно выстраивать заново.
Первый месяц Наташа лежала. Тело забыло, что когда-то умело кататься на сноуборде и плавать, умело побеждать в беге и спортивном ориентировании, умело быть сильным, активным и много двигаться. Ноги забыли, как бегали по пляжу вдоль моря за несколько месяцев до этого. Как ходили на работу в геологическую компанию. Как поднимались по трапу самолета для очередного путешествия. Да что там самолет. Мышцы не помнили или делали вид, что не помнят, как поворачиваться, как сидеть, как держаться прямо.
Учеба в Норвегии, отпуск в Италии, магистратура в Петербурге – прежний веселый калейдоскоп дней казался теперь таким далеким. А рядом были подушки, поддерживающие спину. Проливающаяся вода, потому что пить лежа неудобно, а сидя Наташа еще не научилась. Необходимость каждые два часа переворачиваться с чьей-то помощью, чтобы избежать пролежней.
Мама расстраивалась и никак не могла привыкнуть. И до сих пор Наташа не решается поговорить с ней о происшедшем по душам. Папа держался молодцом и старался не унывать. Перевесил крючки, чтобы дочка могла дотянуться до полотенец, поставил чайник на нижнюю полку, приподнял обеденный стол: когда появится коляска, нужно будет, чтобы коленки не упирались в столешницу.
— Первый месяц я лежала, меня везде возили горизонтально. Тренировки были маленькие: я тянула резинку десять раз, а потом весь день спала. Научилась есть лежа, до сих пор не понимаю, как. Заново училась сидеть. Меня обкладывали со всех сторон подушками, чтобы я не валилась на бок. Нужно было придумать какое-то дело, которое важно делать сидя. Учиться сидеть заново тяжело, и на одних морально-волевых не вытянешь. Я решила, что есть буду только так. Это было целое представление: я сидела в кровати, сзади табуретка вместо спинки, подушки, маленький столик, под ногами перевязанная стопка книг. Пока все это вокруг меня сооружали, я уже уставала, за секунду съедала еду и говорила: «Положите меня обратно».
Битвы за сантиметры поребриков и углы наклона пандуса
Важным человеком в первые недели после инсульта стал для Наташи ее тренер-реабилитолог. Они говорили о физиологии и организме, о силе и энергии, о том, что делать дальше. Это он поставил первую цель: «выйти из гнезда».
Когда мир резко ограничивается квадратными метрами твоей квартиры, а силы – возможностью проползти один метр, возникает огромное желание спрятаться в кокон. Сдаться, ничего не менять, оставаться в кровати.
Страшно встречаться со слабой собой. Страшно выходить на улицу под пулеметные взгляды прохожих.
В этой точке многие люди, получившие инвалидность во взрослом возрасте, застывают на годы.
Наташа решила, что у нее будет по-другому. Хотя ни страх, ни взгляды, ни неудобство каждой улицы в городе и каждого поребрика на тротуаре никто не отменял. Да что там поребрика. Сначала нужно было добиться от ЖЭКа, чтобы в подъезде установили пандус.
— В моем случае получилось просто: на этом месте раньше была будка консьержа, а его уже 10 лет, как нет. Я предложила снести будку и поставить пандус. ЖЭК согласился. И я смогла самостоятельно выезжать на улицу. До этого всегда нужна была чья-то помощь. У коляски внизу были такие транзитные колесики. Меня приподнимали, я нажимала на кнопку, снимала колеса, меня закатывали в лифт на транзитных, сама я не могла этого сделать.
Так буднично и спокойно Наташа, активист правозащитной организации «На коляске без барьеров», говорит об одной из своих побед в битве за доступную среду. Звучит пафосно? «Битвы» и «победы», когда речь идет о сантиметрах поребриков или угле наклона пандуса. Но так уж складывается в нашей стране, что за эти сантиметры действительно приходится биться. Как было в тот раз, когда Наташа объясняла представителям крупной компании, что поребрики, которые они установили, должны быть ниже. Поребрики в тот раз переделали на более удобные. Правда, не везде.
Два раза я опрокидывалась в коляске, когда рядом никого не было
Спустя несколько недель после инсульта вся семья вышла на первую прогулку. Папа решил, что сейчас они проедут до конца улицы, и что туда и обратно Наташа будет ехать на коляске сама. Туда и обратно самой не получилось.
Во-первых, толкать коляску тяжело. С непривычки Наташа устала еще в первой половине пути. Во-вторых, оказалось, что в парадной три неудобных ступеньки. Раньше их все пролетали, не замечая. Сейчас это было препятствие, требующее времени и сил. А на улице много, слишком много, через каждые пять метров, ливневых стоков. Коляска в них застревает, а Наташа рискует упасть лицом вниз, на тротуар.
Может быть, именно тогда, в эту первую неуклюжую и тяжелую поездку Наташа решила, что везде будет ездить самостоятельно.
В голове звучали слова тренера: «Инвалид должен уметь преодолеть расстояние в пять километров. Чтобы, если что-то случилось, он смог добраться, куда ему нужно».
Еще одним аргументом за самостоятельность была безопасность: коляска, как любое средство передвижения, требует навыков управления. Даже в маленький поребрик высотой 4 сантиметра можно въехать так, что коляска перевернется. Родной папа однажды уронил Наташу носом вниз, что говорить про чужих людей. Впрочем, и у самой Наташи ушло время на то, чтобы освоиться с новым жизненно важным предметом.
— Два раза я опрокидывалась в коляске, когда рядом никого не было. В первый раз даже никуда не двигалась особо, ехала от стола до раковины. Сдала назад и опрокинулась. Со стола все слетело, разбилось, стекло вокруг. Падала я медленно, не испугалась. Доползла до кровати вместе с коляской, тащила ее на себе, залезла на кровать и обратно на коляску.
Во второй раз было страшнее. Варила себе кофе, и в этот момент непроизвольно разогнулись мышцы. Такое бывает, называется спастика, ноги выпрямляются и спина. Я потеряла баланс и перевернулась. Плакала и испугалась жутко. Тогда я сотрясение мозга получила. Тут, конечно, нужно уметь быть мобильным и, если такая ситуация произошла, суметь забраться обратно на коляску. Многие умеют залезать прямо на нее, я нет.
Для колясочника город состоит из маршрутов: одних – проверенных и безопасных, других – неисследованных, поэтому трудных и долгих. Как в дурацкой шутке: «Нельзя просто так взять и куда-то поехать».
До ближайшего к дому кинотеатра Наташа добиралась несколько месяцев, пока не изучила каждый съезд на пути. В булочную рядом с домом она заехать не может, приходится просить прохожих зайти и купить ей молока. С пекарней та же история: несколько непокоряемых ступенек наверх и отсутствие беспроводного терминала для оплаты снаружи.
Чтобы выехать из подъезда, нужно резко оттолкнуть тяжелую железную дверь от себя, удержать одной рукой и выкрикнуть прохожим, чтобы помогли. Делать это приходится каждый раз, когда одна выезжаешь из дома.
Как подтвердить, что мои ноги по-прежнему не двигаются
Наташа говорит, что до сих пор не смирилась с коляской и не собирается всю жизнь провести на ней. На эту цель работают и ежедневные нагрузки в зале, и занятия на вертикализаторе дома, и Наташина воля. Теоретически она может снова начать ходить. Практически бывают случаи, когда реабилитационный период длился 5 лет, 8, а потом люди действительно начинали передвигаться самостоятельно. Тем не менее, сейчас у Наташи первая группа инвалидности. «Пожизненно».
– Год назад был инцидент: комиссия дала мне вторую группу вместо первой. Я проревела весь день. Это означает, естественно, потерю в деньгах сразу тысяч на 10 в месяц, потерю в льготах. Самое обидное было, что у меня ничего не изменилось в организме за три года с момента получения первой группы инвалидности. Я пошла в главную городскую комиссию переосвидетельствовать результаты.
Врач спросил меня: «Вас что, на первой комиссии вообще не смотрели?» А там действительно не смотрят. Как проходит комиссия? Ты идешь к терапевту и своему профильному врачу, они дают тебе бегунок, с которым ты отправляешься по всем врачам. Потом с ним же на комиссию, и тебя там как бы смотрят: «Что у вас болит? Голова кружится? А ноги, что, совсем не шевелятся?» Длится все это три секунды.
А на второй комиссии меня уже смотрели несколько часов, проверяли рефлексы, смотрел невролог, хирург. Теперь уже первая группа пожизненно. Больше не надо ее переподтверждать раз в несколько лет. Гора с плеч. Представьте, ты должен потратить свое время, чтобы пройти всех врачей. Все они работают в разные дни, в разные часы. Я сама работаю с 9 до 18, значит, мне нужно брать отгулы, уходить с работы, идти в поликлинику, в которой нет никакой доступной среды, выстаивать очереди, чтобы подтвердить, что мои ноги по-прежнему не двигаются.
Таксист убрал мою коляску в багажник и говорит: «Ну что, рассказывай!»
Пока Наташа рассказывает, мы потихоньку собираемся выходить из дома и ехать с ней на тренировку. Наташа звонит в такси. Я слышу, что она не уточняет, что будет на коляске. Спрашиваю, есть ли кнопка в приложениях, которая помогает обозначить свой статус инвалида. Кнопки нет. И обозначать этот статус – палка о двух концах. Хорошо, что водитель будет заранее подготовлен. Плохо, что может отказаться и отменить заказ. Тогда придется ждать новую машину.
В Петербурге, конечно, есть социальное такси. И оно даже куда-то возит: по строго определенным местам в заверенном списке. Места в основном грустные: больница, поликлиника, пенсионный фонд. Наташа говорит, что раз в месяц можно на нем съездить в кино и в Эрмитаж. Про Эрмитаж приятно, в остальном – тоска.
На сайте городского социального такси сразу попадаешь в мир бюрократии. «Категории граждан», «список мест», «заявка подается предварительно, не позднее чем за один рабочий день и не ранее чем за семь рабочих». Спонтанно поехать на залив в солнечный день не рассчитывайте. Не для того оно. С другой стороны, хорошо, что есть хотя бы в таком варианте. Стареньким дедушке или бабушке, живущим в Петербурге, может стать подмогой. А стареньким дедушке или бабушке, живущим в маленьком городке или деревне, и на это рассчитывать не приходится.
С частными такси у Наташи уже богатая история взаимоотношений. В месяц на поездки выходит около 5000 рублей расходов. Практически никто из таксистов не знает, как себя вести с пассажиром с ограниченными возможностями, что делать, чего не делать. Недавно после поездки, в которой у нее сломали коляску, Наташа писала в «Яндекс» с предложением стать для них консультантом по общению с клиентами-инвалидами и готова была помочь разработать методичку. «Яндекс» пока не ответил.
— Однажды я ехала с таксистом. Он убрал мою коляску в багажник, захлопнул дверь, повернулся ко мне и сказал: «Ну что, рассказывай!» А я так растерялась, что начала рассказывать.
На коляске я должна выглядеть лучше
В такси Наташа успевает проверить инстаграм и ответить на сообщения. Помню свою первую мысль, когда зашла в ее аккаунт: «Ого! Какая красивая!» Да, в голове сработал стереотип: как это, на коляске, и такая яркая? Словно от человека в инвалидном кресле подсознательно ждешь другого образа. Образа, вызывающего жалость и сострадание. Наташа очень чутко это улавливает.
— Чтобы выходить на улицу, потребовалось много работы над собой. Я немного неуверенный в себе человек. И мне нужно было внешне выглядеть хорошо, чтобы я себя чувствовала комфортно на улице. Красная помада появилась только тогда, когда я оказалась на коляске. Вроде бы раз ты на коляске, ты должен стесняться своего положения.
А я, наоборот, поняла, что если взять меня двуногую и меня на коляске, то на коляске я должна выглядеть лучше. Чтобы не вызывать жалость, желание предложить мне деньги и те чувства, которые мне не хочется вызывать у людей.
Сейчас, когда на меня смотрят, я понимаю, что люди чувствуют, скорее, удивление: девочка на коляске выглядит хорошо, едет сама, молодец. Смотрят на прическу, на фасон платья, а не на колеса. Мне просто хочется, чтобы на человека на коляске смотрели, как на красивого человека.
Красивая, яркая, стильная. Красота ее признана: корона в конкурсе «Невская краса»-2016 (а в этом году помощь в организации подобного же конкурса для мужчин-колясочников «Невский олимп»). Но даже к этому признанию был долгий путь.
Полтора года назад Наташа стала рассказывать в инстаграме о буднях девушки на колесах. До этого не афишировала, что стала инвалидом. На мысль поделиться своим опытом ее натолкнула подруга: «Тебе бы книгу написать!» Книги пока нет, зато есть аккаунт с 22 тысячами подписчиков. Наташа пишет, где берет силы, что двигает ее вперед, к чему она стремится, чего боится, как тренируется. Об этом же она говорила в своем выступлении.
— В июне меня пригласили прочитать лекцию в рамках конференции ТED. Это был мой первый опыт публичного выступления, я ужасно переживала. Удивительно было видеть, что даже у людей, которые были со мной с самого начала, у самых близких друзей, стояли в глазах слезы, когда они слушали эту историю еще раз.
Европейцы удивляются, что нет молодого человека
Подъезжаем. Английский гребной клуб. Четыре месяца назад Наташа захотела заниматься академической греблей. Говорит, что это лучшая кардионагрузка, какую только можно придумать. Поднимаем коляску на несколько ступеней наверх, заходим внутрь.
Наташа звонит тренеру, чтобы узнать план работы на сегодня. И начинается тренировка: растяжка, упражнения с гантелями по 8 килограмм, отработка техники на концепте. Мы продолжаем говорить, но урывками, в перерывах между подходами. Спрашиваю, есть ли у Наташи топ дурацких реплик или вопросов, которые задают люди.
— Не люблю, когда спрашивают, что говорят врачи и что произошло. Не люблю и теряюсь, потому что у меня самой нет ответа. Бывает, что задают страшно бестактные вопросы. Почему люди думают, что я на 20 тысяч человек буду описывать, как хожу в туалет? Я отвечаю в личку. Много пишет людей, которые делятся своими проблемами, ждут поддержки. Хочется всем уделить внимание, но в какой-то момент становится тяжело. Кто-то ждет ответа и реакции сразу, не понимая, что у меня есть работа, вторая работа, мои проекты, тренажерный зал, семья. Бывает, что есть время ночью, когда я могла бы поспать, но я выбираю ответить людям, потому что понимаю, что это может быть важно для них. Но иногда, конечно, быстрая реакция, которой от меня ждут, тоже раздражает. Иногда пишут что-то вроде «думал, ты мне сразу ответишь, а ты не отвечаешь, вот ты такая-сякая плохая».
Параллельно основной работе, подработке, занятиям английским, ведению инстаграма, тренировкам в зале Наташа сейчас готовит фотопроект. Он посвящен мужчинам-колясочникам Петербурга, успешным в разных областях: семье, спорте, карьере.
Для проекта Наташа отобрала 12 человек, хотя в городе подходящих ей героев около 30. Практически все они женаты, в отличие от девочек на колясках, часто остающихся без партнера. Самой Наташе постоянно пишут европейцы: хотят познакомиться и удивляются, что сейчас у нее нет молодого человека. Наши мужчины не пишут никогда.
Зато есть друзья, которые говорят, что им без разницы, на коляске она или нет. А есть знакомые, которые могут ляпнуть что-то вроде: «Ты же на коляске, зачем с тобой кому-то нужно встречаться?» И у фотопроекта, и у инстаграма Наташи идея простая.
— Мы все равные, и люди с ограничениями могут жить в соседнем дворе. Есть такой момент: если инвалид хоть что-то делает, его возводят в ранг героя. А по сути, да, конечно, нам сложнее в какой-то мере, но мы – такие же люди, как остальные, и так же можем все. Очень хочется не только среду доступной делать, но и наше сознание немножко менять.
Мне часто пишут в директ люди, столкнувшиеся с инвалидностью: у кого-то родственник, у кого-то девушка или молодой человек стали инвалидами. Я поначалу даже не думала, что нас так много. Я знаю, что многие люди долго не выходят из дома, став инвалидами, потому что на них смотрят. И привыкают к этим взглядам только через пару лет.
Часто люди мне говорят: «Все будет хорошо!», а мне смешно
На днях Наташа встречалась с женщиной, работающей в районном центре социальной реабилитации инвалидов. И та рассказала, что до сих пор родители детей с инвалидностью гуляют с ними по ночам. Наташа была настолько удивлена, что после этого диалога написала пост о том, что коляска – это просто средство передвижения из пункта А в пункт Б.
— Представьте, что не будет колясок, ну вот, не придумали их. И люди, такие, как я, ограниченные в перемещении, будут просто или лежать в кровати, или ползать по квартире. Я не готова менять мышление миллионов людей на этой планете, но, может быть, хотя бы в рамках моего крошечного инстаграма кто-то задумается об этом.
Если мы, инвалиды, родители детей с инвалидностью, не начнем выходить на улицы, на нас всегда будут смотреть как на что-то иное, и у нас всегда будет недоступная среда. Если больше людей будет нас видеть, люди привыкнут к нам и поймут, что нам нужно создавать условия для комфортного существования в пространстве. Будут и туалеты, и пандусы. Конечно, они когда-нибудь в итоге и так будут, но мы можем ускорить этот процесс. И один из способов – писать в блог, вести инстаграм, говорить, говорить и говорить об этом.
Наташа занимается третий час. Мы остались последние в пустом зале. Я смотрю на нее и с удивлением прислушиваюсь к внутренним радарам. Они молчат. Те, что всегда чутко реагируют на необходимость поддержки, подбадривания, эмпатии. Да, молодая девушка стала инвалидом. Да, теперь ездит на коляске. Да, несправедливо. Но ощущение такое, что Наташа настолько сильная, будто ей эта поддержка не нужна. Что она сама – опора и стена, к которой можно прислониться.
После тренировки, уже прощаясь, задаю Наташе один вопрос. Про рефлексию. Мне кажется, что ответ я вижу заранее в ней самой: в том, что и как она делает. В том, что мы сейчас, в пятничный вечер, едем в клуб гребли, где Наташа будет заниматься. В том, как легко и просто она рассказывает свою историю. В том, как она улыбается. Но я все равно спрашиваю.
— Конечно, у меня возникали вопросы, почему именно со мной это случилось? Если задумываться, то да, бесит, что чего-то в моей жизни не будет. Был момент, когда я грустила, что никогда не буду ходить по песку ногами, никогда его не почувствую. Но, наверное, такие мысли приходят, когда ты сидишь дома и тебе заняться нечем. А если у тебя встречи, тренировки, проекты и работа, то какой там песок.
Удивительно, я стала еще активнее. Жизнь и была наполненной, и осталась такой. У меня не было периода, когда я только работала, например. До инсульта я ходила на лекции днем, вечером работала. Сейчас я хожу днем на работу, а потом у меня начинаются все мои остальные дела. Да, раньше это был бег, спортивное ориентирование, сноуборд, плавание. Сейчас в моей жизни появилась академическая гребля, до этого были танцы на колясках.
Зачем думать, почему я на коляске, если можно пустить эту энергию на то, чтобы жить. Я не очень люблю все эти размышления. Лучше пойти потренироваться. Это полезнее.
У меня с недавнего времени такое правило появилось: настроение плохое, я грущу дома, на работе не идет, потому что я вся развинченная, значит, надо бросать все дела и ехать на тренировку. Физическая нагрузка лучше всего хворь отгоняет.
Часто люди мне говорят: «Все будет хорошо!» А мне каждый раз смешно. Почему они решили, что у меня сейчас плохо? Почему будет? У меня сейчас все хорошо.



Подробнее...
 
Прогноз возможной обстановки на - 05-07.12.2017 PDF Печать E-mail
Новости - Новости города и области
05.12.2017 10:01

Источник: https://vk.com/edds.nvkz
Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=27&t=20617&start=7995

 
"Коробка храбрости" PDF Печать E-mail
Новости - Новости города и области
05.12.2017 11:18

Источник: https://vk.com/good_deed
Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=159&t=26965&p=1530039&hilit=%D0%BF%D0%BE%D0%BC%D0%BE%D1%89%D1%8C#p1530039

 
С 15 по 28 декабря - квест «Новогодняя сказка» PDF Печать E-mail
Отдых - Отдых в черте города
05.12.2017 09:57

Квест - это популярно, квест - это модно!
Приглашаем деток от 6 лет в Музей на квест «Новогодняя сказка»!
В программе:
- Эстафета, конкурсы, игры на территории музея;
- Забавы, танцы, игры и загадки в здании Обер-офицерского дома (пр. Крепостной, 1).
Стоимость 160 руб. с человека.
Квест проводится для организованных групп от 10 человек по предварительной записи.
Заявки принимаются по тел. 8 (3843) 36-00-92, 37-39-22, 36-01-00 за 2 недели до даты мероприятия.
Адрес музея: проезд Крепостной, 1.
kuzn-krepost.ru/



Подробнее...
 
17 декабря - Благотворительный концерт Коробки Храбрости PDF Печать E-mail
Отдых - Отдых в черте города
05.12.2017 09:55

Традиционно в преддверии нового года, мы организуем благотворительное мероприятие в поддержку проекта "Коробка храбрости"
И этот год не станет исключением!
Когда?
17 декабря приходите с 13 до 15 в ТЦ Сити Молл и получите заряд положительных эмоций и море впечатлений!
Вас ждут фееричные выступления и захватывающие номера, а также возможность сделать доброе дело - помочь проекту.
Когда еще, если не под новый год совершать маленькие чудеса!
Приходите сами и приводите друзей!



Подробнее...
 
7 декабря - открытое собрание ПСО "Лиза Алерт Новокузнецк" PDF Печать E-mail
Новости - Новости города и области
05.12.2017 09:51

Ты давно хотел узнать, как ты можешь помогать в поисках пропавших людей и участвовать в жизни отряда, но не было подходящего момента?
Тебе сложно выезжать в лес, у тебя мало свободного времени и ты считаешь, что поэтому не можешь быть полезным?
Тогда эта встреча для тебя!
7 декабря (четверг), с 18:00 до 20:00 состоится открытое собрание ПСО "Лиза Алерт Новокузнецк" на площадке бизнес-центра "Меридиан" (Сеченова, 28 а), 9 этаж, конференц-зал.
С собой рекомендуется иметь блокнот, ручку и печеньки к чаю.
Ждём всех желающих.
Приходи сам и приводи друзей!
Будь с нами!



Подробнее...
 
Поможет ли “скорая” московским школам? PDF Печать E-mail
Образование - Родителям школьников
05.12.2017 11:36

Действительно ли при любой царапине в московские школы положено вызывать скорую? С какими проблемами дети обращались к школьному врачу до реформы медпомощи? Сколько школьников полагается на одну медсестру? Разбирался корреспондент "Правмира".
В сентябре 2017 года выяснилось, что здоровье московских школьников некому охранять. Один за другим в социальных сетях стали появляться посты от родителей о том, что медсестры больше не дают детям таблеток, а сразу вызывают скорую:
«Мой второклассник сказал медсестре, что у него болит ссадина на лбу. Она вызвала скорую и позвонила мне. Я не успела доехать до школы, скорая увезла ребенка в больницу с незнакомым мне и ребенку учителем. В приемном покое сделали рентген, отпустили. По факту происходит следующее: родители натаскивают детей не жаловаться и терпеть, скорые приезжают в школу по 8 раз за день, в приемном покое больницы обращений в несколько раз больше, врачи подвывают. У нас все обошлось хорошо и быстро, но все эти катания в больницу не прошли даром, к вечеру у сына была такая классическая психосоматическая реакция».
«У семиклассника заболел живот. Мама не может приехать и забрать его домой – странно, но так бывает. Таблетку медсестра ему не имеет право дать. Скорую он не пожелал, живот болел несильно. Мать торопилась домой, но не успевала. Ученику пришлось маяться животом еще два урока, до окончания учебного дня».
«Сын упал на физкультуре, сказал, что болит рука. Вызвали скорую, муж быстро прибежал, посмотрел, сказал что, очевидно, ничего страшного нет, но скорая настояла на поездке в травмпункт. Сделали рентген – ничего не нашли. Потеряли три часа. Теперь я опасаюсь, что в такой ситуации ребенка могут отвезти куда-то одного. Не всегда же кто-из родителей может немедленно приехать».
«Каждый день забираю ребенка из школы – у входа стоит скорая. Кому-то вызвали».
Похоже, у скорой прибавится работы и в детсадах, ведь детсады и школы в Москве объединены в образовательные комплексы:
«На собрании в садике нам рассказали, что медсестра может теперь делать только прививки и заполнять карты. Всем остальным занимается скорая, причем везет сразу в больницу. По пути звонят родителям».
«Вчера было собрание в саду и нас поставили перед фактом, что теперь даже при температуре 37,2, небольших соплях и легком покашливании к ребенку в садик будут вызывать скорую. Если родители не успеют приехать раньше скорой, а скорая примет решение о госпитализации, то ребенок уедет без родителей с сопровождающим из сада. Ссылаются на постановление Департамента образования. Я категорически не согласна с такими действиями. Понимаю, когда экстренные случаи, вопрос жизни и смерти, и действительно необходима срочная госпитализация, но не с соплями же! Я написала вопрос заведующей и жду номер этого постановления».
Приезжает обычная скорая помощь
Почему вся медицинская помощь в московских школах вдруг стала скорой? Пресс-служба Департамента образования переадресовала наш вопрос председателю Экспертно-консультативного совета родительской общественности при Департаменте образования Людмиле Мясниковой. Она ответила, что «постоянно присутствующей медсестры у нас в школе нет, в дошкольном отделении – тоже нет», поэтому сейчас «при любом падении, ранке и т п. вызывается скорая неотложная помощь». По словам Людмилы Александровны, эта инициатива согласована с Департаментом здравоохранения, и лично ее, как представителя родительской общественности, это нововведение не смущает: «Скорая помощь приезжает, доброжелательно осматривает ребенка. Это – приезд врачей, больше ничего».
Вопрос о том, что именно говорится в распоряжении Департамента образования Москвы, на которое ссылаются учителя на родительских собраниях, было ли это распоряжение письменным или устным, остается открытым. Возникает вопрос и о том, что за договоренность между Департаментами здравоохранения и образования, которая позволяет использовать машины скорой помощи для ежедневных школьных хворей и насколько это обоснованно.
Школьный врач: Аппендицит, менингит и «голодные боли»
Скорая помощь оказывается в экстренных случаях, когда есть угроза жизни, а в школе всегда хватало обычного педиатра. Чем же он там занимался? Об этом «Правмир» спросил Наталью Межуеву, педиатра с 30 летним стажем, работавшую в московской школе. В советские времена свой врач был в каждой школе, позже, в 90-е годы, на врача приходилось по 2-3 школы. По словам Натальи Владимировны, школьной медсестре вполне по силам оказать первую помощь и оценить состояние ребенка, чтобы понять, нужно ли ему в больницу:
«Среди медиков дошкольно-школьных учреждений упор делался на оказание неотложной помощи. Раз в пять лет школьные врачи и медсестры проходили переподготовку, каждый год им читали курс по оказанию неотложной помощи. Медсестра может снять приступ бронхиальной астмы, оказать помощь при реакции на прививку. Есть ситуации, когда ребенок внезапно покрывается сыпью, причина может быть в инфекции. Такого ребенка срочно надо изолировать от сверстников. Однажды в моей практике был случай, когда у ребенка подозревали менингеальную инфекцию, подозрение оправдалось».
Наталья Владимировна рассказала, что с подозрением на аппендицит ей пришлось госпитализировать ребенка лишь однажды, дважды пришлось оказывать первую помощь при переломах, один раз мальчика увезли с подозрением на менингит. Гораздо чаще школьный врач встречается с другими проблемами:
«Чаще всего дети жаловались на боль в животе, головную боль и повышенную температуру. Животы болели потому, что не все родители следили за тем, чтобы дети позавтракали. Ко второму уроку с болями в животе приходили в основном дети с 5 по 11 классы, чаще всего речь шла о так называемой «голодной боли». На вопрос: «Позавтракал ли ты утром?», дети отвечали отрицательно, или говорили, что пили только чай. Таких детей я отправляла в столовую, часто давала деньги на завтрак».
В новостях мы иногда читаем: «На уроке физкультуры у школьника остановилось сердце». В таких случаях нужно действовать моментально, помочь может разве что реанимационная бригада с дефибриллятором. К сожалению, ни школьный врач, ни медсестра, ни скорая просто не успеют. Такие случаи можно только предупредить, ведь речь чаще всего идет о недообследованных детях, у которых есть какая-то патология сердца, о которой никто не знает, но эти случаи – единичны.
Итак, школьная медсестра вполне могла справиться со стандартными жалобами и оказать первую помощь. Так было в конце прошлого века. Что же изменилось в нынешнем? Наталья Владимировна предполагает, что решение вызывать скорую на любую болячку –перестраховка, чтобы избежать возможных жалоб родителей, ведь нынче московские школы объединены в образовательные комплексы и медсестра – одна на несколько зданий: «Когда в каждой школе, независимо от количества учеников, была медсестра, было гораздо спокойнее. Хорошо бы эта практика вернулась» – говорит бывший школьный педиатр.
Один врач на 1000 учеников
Приказ Минздрава «Об утверждении Порядка оказания медицинской помощи несовершеннолетним, в том числе в период обучения и воспитания в образовательных организациях» содержит рекомендуемые нормативы, по которым на одного врача должно приходиться: в детских садах – 350-400, в школах – 1000 учеников, а на одну медицинскую сестру должно приходиться 100 воспитанников в детских садах,100- 500 учеников в школе или профессиональных образовательных организациях.
Согласно этому приказу при школах должны быть медицинские кабинеты. Интересно, что за их финансирование отвечают не органы здравоохранения, а органы образования и исполнительная власть.
Путин вернет в школы врачей
Почему же в московских школах больше нет врачей? Участники круглого стола «В школу возвращается врач», который прошел в «Российской газете», считают что причина – в законодательстве: «К сожалению, в законе написано, что медицинская помощь может оказываться в стационарах, на дому, скорой медпомощью – на улице. А вот про образовательные организации ничего не говорится. И это отсутствие двух слов в законе привело к тому, что стала рушиться вся система оказания медпомощи в школах» – заявила завлабораторией НИИ гигиены и охраны здоровья детей и подростков профессор Ирина Рапопорт, участвовавшая в этом мероприятии.
«Российская газета» сообщает, что «законопроект о возвращении медработников в детские учебные заведения находится в завершающей стадии», но не уточняет, о каком именно документе идет речь. Идею разработки этого законопроекта связывают с высказыванием президента России Владимира Путина, который в 2016 году на встрече с членами «Единой России» заявил о том, что в школы нужно вернуть врачей и медицинские кабинеты.
Врачей мало и все окутано тайной
По мнению юриста Александра Саверского, президента общероссийской общественной организации «Лига защитников пациентов», уничтожение школьных медкабинетов не связано с изменениями в законодательстве, это, скорее – вопрос прочтения норм амбулаторной помощи:
«Не закон привел к разрушению школьной медицины. «Закон об основах охраны здоровья» принимался в 2011 году. Если бы это было невозможно законодательно, школьных врачей и медсестер не было бы нигде. Но они – есть, просто их мало. Амбулаторная помощь – это помощь в разных условиях, на дому, в школе, на производстве, где угодно.
Александр Саверский считает, что ситуацию вокруг медобслуживаня в школе накалила статья в «Известиях», «Школы допустят к врачебной тайне»:
«Журналисты совершенно неправильно прочитали приказ Минздрава «О порядке проведения профилактических медицинских осмотров несовершеннолетних», в котором четко говорится, что информация о состоянии здоровья детей передается школьным медработникам, но это не школьные работники, не педагоги, а медики.
В идеале школе должен работать врач, который владеет информацией из медицинской организации, к которой прикреплены школьники. У школьного врача должно быть понимание того, кто из школьников входит в группу риска. Но если на школьный комплекс, в котором может быть десяток школ и пять детсадов врач – один, то не очень понятно, что он сможет сделать».
Скорая помощь – не медицинское такси
Вопрос, насколько обоснован вызов скорой помощи в школу на каждую жалобу, остается открытым, ведь скорая помощь – это не поликлиника на колесах, ее задача – спасать жизни. Может статься, что скорая поедет к школьнику, порезавшему палец, а к другому, ребенку, умирающему дома – не успеет.
Почему между ведомствами возникла такая странная договоренность и есть ли она, «Правмиру» пока узнать не удалось, мы работаем над этим. Но факт остается фактом – машины скорой помощи стали частыми гостями в московских школах. Что остается родителям? Привыкать к этой странной реальности, (в конце концов, без помощи дети не останутся) и надеяться, что в школу вернутся врачи и медсестры.



Подробнее...
 
Александр Недоступ: Главное для медика – уметь сострадать PDF Печать E-mail
Добрые дела - Информация для волонтеров
05.12.2017 11:23

Почему жалость к пациенту - важнее трудолюбия, как жилось в советское время Врачам с большой буквы, что написал Сталин в графе “вероисповедание” и можно ли объяснить неверующим коллегам, почему болеют дети - рассказывает врач-кардиолог Александр Недоступ.
Александр Викторович НЕДОСТУП – врач-кардиолог, доктор медицинских наук, профессор. Работает в Московской медицинской академии имени И. М. Сеченова. Возглавляет Общество православных врачей Москвы.
Кто-то командует: “Раздряд!” – и больной начинает синеть
– Мы были одними из самых первых в СССР, кто начал осваивать дефибрилляцию. Мы это делали втроем: Абрам Львович Сыркин, моя ровесница Людмила Васильевна Маевская и я.
Страшно. Тревожно. Волнение, конечно, было. Наркоз дать, чтобы дыхание не остановилось, по возможности. Но останавливалось, приходилось делать искусственное дыхание. Потом сам разряд: это сейчас аппаратура усовершенствовалась, а первые аппараты были более грубые, более жесткие, и бывали такие случаи, когда в ответ на разряд происходила остановка сердца, и больной отправлялся в реанимацию.
Я помню случай, когда мы доехали до реанимации, дали наркоз, у больного идет сердцебиение отчаянное, и его надо срочно «снять» с этого.
Абрам Львович болтает ногами, сидя на подоконнике, и говорит: «Какая все-таки прекрасная методика! Тяжело человеку – одно мгновение, и он в полном порядке, и хороший ритм».
Кто-то командует: «Разряд!» Нажимает кнопку, и больной начинает синеть, зрачки расширяются, Абрам Львович соскакивает с подоконника, буквально слетает, и начинается…
Собственно, в таких случаях всего-то нужно было только дать еще один разряд, практически всегда он восстанавливал ритм, но эту мучительную секунду надо было прожить.
― Спасли того-то?
― Спасли, конечно. Вели журнал, в который записывали все эти случаи. На двух тысячах с чем-то остановились: поняли, что уже можно не записывать. Кстати, не было никаких расписок больных в том, что «ежели что случится, то никто не виноват, я предупрежден», как сейчас принято. Осложнения бывали, и неприятности бывали, но не было ни одной жалобы на нас, ни одного косого взгляда.
Наши замечательные учителя учили своим примером, что придя в клинику, надо прежде всего надеть халат, забежать в палату: «Доброе утро! Как дела?». Причем не надо изображать чрезмерный энтузиазм – люди поймут, что это наигрыш. Не следует и показывать чрезмерную озабоченность, надо найти какую-то золотую середину.
Раз зашел, в течение рабочего дня зашел на обход. Уходя, опять забежал: «Как там, все нормально у нас? Ничего? Хорошо. Что читаете? Ну ладно, счастливо, до утра». Человек понимает, что ты с ним общаешься, относишься к нему как к человеку, переживаешь, стараешься помочь.
Жалость к больному воспитать очень трудно
― Какое качество для врача главное?
― Я в последнее время все чаще и чаще задаю своим студентам вопрос: «Как вы думаете, что самое главное в профессии врача?». Они говорят разное: что очень важно трудолюбие, сумма знаний, память, и так далее.
Я говорю, что все это правильно, но самая начальная, основополагающая величина – это жалость к больному. Если вы этого не испытываете, если это чувство не заложено в вас, то воспитать его очень трудно. Выражаясь более возвышенно, врач должен любить больного. Студентам это говорится с первого курса, со Дня открытых дверей, но реализовать это на практике очень трудно.
Все как в Евангелии: «возлюби Господа Бога твоего» и «возлюби ближнего твоего как самого себя». А ведь это очень трудно – любить человека. Можно даже прийти в уныние, решив, что ты не соответствуешь такому высокому требованию. Нужно хотя бы стремиться достичь этой меры, и начать можно с жалости: ведь пожалеть можно всякого, даже кого-то отталкивающего.
Медицина – это не только огромный объем знаний, это еще и этические принципы, которые надо воспитывать. Но возможно ли это воспитать, научить состраданию, жалости к людям? Мне кажется, это скорее должно быть какое-то имманентное чувство.
― Но вы все же как-то стараетесь научить жалости и человечности своих студентов?
― Еще 130-140 лет назад великий русский терапевт Григорий Антонович Захарьин учил, что современная семиотика, то есть изучение симптомов, синдромов болезней, чрезвычайно обширна. Он говорил студентам: «Не дайте себе зачуметь от избытка знаний». Сегодня объем знаний увеличился еще в несколько раз.
Мы должны успеть и объяснить теорию, и показать, как это применяется к больному на практике, и обсудить спорные вопросы, и проверить уровень знаний. Очень жаль, что за всем этим мы часто не успеваем ближе познакомиться со студентами, поговорить, а потом они убегают на следующие занятия, и учебный день заканчивается.
Медицину нельзя сводить только к сумме каких-то знаний и умений ими распоряжаться. Не получится просто наложить контуры заболеваний, построенные в нашем сознании, на больного и получить в результате готовый диагноз. Человеческие качества врача, которые лежат вне научной плоскости, чрезвычайно важны для его успешной работы. Как он будет работать с больным? Сумеет ли он найти к нему подход, какой-то ключик к его характеру?
Года три назад ко мне пришли с камерой ребята, заканчивавшие институт, и сказали: «Александр Викторович, давайте поговорим, можно?» – «Давайте».
Мы говорили на вроде бы отстраненные темы, на самом деле имеющие прямое отношение к врачебной работе – об искусстве, еще о чем-то, и как это соотносится с нашей профессией. Нам было очень хорошо, интересно, и они сказали: «Как жалко, что мы никогда раньше так не говорили!». Времени не хватает. Появляются новые учебные дисциплины и поджимают терапию. Мы ворчим, конечно, но понимаем, что это необходимо.
― Можно ли вашу работу назвать служением?
― Эта работа не отпускает никогда. Никогда не можешь почувствовать, что пришел домой – и все позади. Мобильный телефон ты никогда не имеешь права выключить, звонки бывают часто.
― И ночью звонят?
― И ночью. Звонят еще иногда так, что ты говоришь: «Ты уже что-то принял, хорошо, вызови 03. Пойди, дверь открой на площадку, приоткрой и иди ложись. Лежи, а мы с тобой будем говорить». Конечно, бывают такие случаи. Это нормально, а иначе какой же ты врач?
В других профессиях, наверное, тоже ночами сидят и думают, но здесь ты чувствуешь более жесткую ответственность за человека, и это непросто. Стараюсь привить такое отношение студентам, но это прививается не словами, а собственным примером.
Беречься надо, но иногда нельзя
― Какие лекарства из появившихся вам кажутся наиболее важными?
― Конечно же, это антибиотики – не знаю, что бы мы без них делали. Гормоны. Психотропные препараты – раньше ведь кроме валерьянки особо и не было ничего. Антиаритмические средства тоже очень важны, противоопухолевая терапия.
― Считается, что проблема высокой смертности от сердечно-сосудистых заболеваний характерна для большинства развитых стран.
― Зачастую люди живут неправильно: физической культурой занимаются мало, питаются неправильно.
― Сейчас, по-моему, все поголовно только и делают, что занимаются бегом и ходят на фитнес.
― Ну, не все, конечно, но многие. Я думаю, что это должно сыграть какую-то положительную роль. Слишком много негативных факторов: проблемы с экологией, неправильное питание, переедание, побочное действие медикаментов. И конечно, то, что свойственно только человеку – это депрессии. Очень разные по природе, очень разные по проявлениям, они способствуют развитию очень разных болезней – как и безверие, между прочим.
Религия на Западе умирает. Приехали мои друзья из Германии, говорят, что в наши церкви православные еще более-менее люди ходят, а в костелах, в кирхах – пусто. Это свойство «цивилизованного» мира, потому что жизнь в нем устроена не по законам Божьим.
От этого у человека возникает подспудное ощущение, что он живет не так. Эта проблема давит, давит, распространяется вокруг, а потом вблизи оказывается какой-то сосудодвигательный или дыхательный центр – и, как результат, возникает гипертония.
― Очень много людей, особенно мужчин, в достаточном молодом возрасте умирают от сердечно-сосудистых заболеваний. ..
― Вспоминаются строчки из Давида Самойлова, с которым мы были хорошо знакомы:
И что порой напрасно
Давал страстям улечься
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.
Беречься надо, а иногда нельзя. Когда человек с гранатой встает из окопа, ему уже нельзя беречься. И в других случаях нельзя – когда, например, врач идет к заразному больному. А вот по глупости не нужно самому ухудшать свое состояние.
Простейший пример: подросток только что выздоровел от гриппа, пошел в школу и принял участие в кроссе. Могут быть осложнения на сердце, и он сам должен понимать, что ему стоит поберечься. Неподготовленный, физически не развитый молодой человек внезапно сам себя подвергает значительной физической нагрузке: друзья уговаривают его поплавать с аквалангом, а он не умеет правильно в нем дышать, его этому не учили.
В таком случае можно и нужно себя поберечь. А если чья-то жизнь в опасности или речь идет об идеалах, которые значат для тебя больше, чем жизнь, то беречься не получится.
Я искал родственную связь с Феофаном Затворником
― Какой главный урок вы усвоили от родителей?
― Родители оказали на меня колоссальное влияние, но очень трудно формализовать то, что усвоено в семье… Я вспоминаю, как мама говорила, что дома, в семье человек должен проявлять максимальную воспитанность, максимальную бережность к другим, максимальную осторожность, потому что, придя домой, человек очень часто расковывается, распоясывается и позволяет себе то, что он снаружи никогда бы себе не позволил. Я часто вспоминаю об этом. Дома надо быть очень внимательным к своим близким. Это очень важно.
– Кто-то из семьи у вас был связан с медициной?
– Мои родители не имели никакого отношения к медицине. Мама закончила автодорожный институт, но была библиотечным работником, трудилась библиографом в отделе истории науки и техники Центральной политической библиотеки. Она была из семьи священника, а в ту пору такие люди были лишены некоторых прав.
Совсем уж тяжелые репрессии маминой семьи не коснулись, но уже в возрасте шести лет она услышала страшное словосочетание «концентрационный лагерь». Дедушку, который был священником, арестовали в 1918 году. Его звали отец Александр Раевский, имя мне дали в его честь. Спасло дедушку то, что его жена Татьяна Ивановна Русакова (Говорова по матери) вспомнила, что начальник или замначальника Тульской ЧК пел у деда в церковном хоре в храме Знамения Божьей Матери на оружейном заводе где-то в Заречье. Также дедушка был настоятелем храма Никиты Мученика в центре Тулы.
Отец мой был из москвичей. Родом, впрочем, он был из-под Полтавы –– вот откуда такая фамилия. Отец происходил из большой семьи, где было пятеро детей. Отслужив в армии, он остался в Москве военнослужащим. У мамы было пять сестер. Старшая из них, Галина, поступила на медицинский факультет Московского университета, будущий медицинский институт. Впоследствии она стала профессором, довольно крупным кардиологом – была одним из основоположников изучения инфаркта миокарда у нас в стране. А мужем ее был Евгений Михайлович Тареев (знаменитый советский хирург – прим.ред).
― В честь него названа клиника внутренних болезней?
― Да, он ее возглавлял. Он был Героем Социалистического Труда, трижды лауреатом Государственных премий. При этом он был из религиозной среды – его отец, Михаил Михайлович Тареев, был известным богословом, преподавателем Московской духовной академии, философом, вечным оппонентом Павла Флоренского.
У Евгения Михайловича было еще два брата, но они по специальности были техниками. А сам он был одним из «последних могикан» нашей великой русской клиники внутренних болезней. Конечно, и сейчас существуют хорошие врачи, но нынешние терапевты больше склоняются к какой-то одной дисциплине.
Скажем, я больше тяготею к кардиологии, кого-то больше занимает нефрология, то есть болезни почек, у кого есть интерес к пульмонологии. А эти «последние могикане» как-то могли объять все целиком, у них хватало уровня и широты познаний, чтобы усвоить уже тогда невероятно обширный объем медицинских знаний в клинике внутренних болезней.
― О более далеких ваших предках что-нибудь известно?
― Я уже упомянул, что моя прабабушка по материнской линии носила фамилию Говорова. Когда я стал изучать духовную литературу, то подумал, что святитель Феофан Затворник, который тоже носил эту фамилию, из тех же мест, что и она – Елец, Орел, Тула. Может быть, я каким-то образом связан с ним родством?
Я попробовал разыскать эту связь, но у меня ничего не получилось. Тогда я остановился, подумал, что мне не к лицу искать отдаленную связь со святителем Феофаном, даже если она существует. Кто я по сравнению с ним?
Но мои друзья были заинтригованы этой историей и помогли мне.
Педиатр Наталья Геннадьевна Ушакова нашла в интернете моего прапрадеда – отца прабабушки Натальи Владимировны Говоровой. Он был священником, и звали его Владимир Васильевич Говоров. Он был настоятелем храма в усадьбе Тургенево (не Спасское-Лутовиново, а именно Тургенево; там сейчас музей). Помимо священнического служения, он еще писал стихи.
Современники говорили: «У нас замечательных литераторов в Тульской губернии двое. Про Ивана Сергеевича Тургенева мы не говорим, но отец Владимир тоже знатный стихотворец». Кроме того, он был членом Императорского Русского географического общества, которому недавно исполнилось сто лет. Он был принят туда почетным членом за то, что составлял прогнозы погоды по Тульской губернии – как он их обнародовал, правда, неизвестно. Вот такой разносторонний был человек.
– Что такое для вас дружба?
– Вспоминаю случай, когда я в десятом классе был влюблен, как полагается, и спросил: «Как ты думаешь, что такое любовь?». Девушка без запинки сказала: «Взаимная симпатия двух сердец». Она взяла это определение из какого-то календаря. С вопросом о дружбе то же самое – это взаимное расположение, взаимный интерес, взаимное согласие в принципиальных вопросах.
Нельзя отрицать роль Сталина в Победе, но и репрессии не выкинешь
– Ваше детство пришлось на военные годы…
― Да. Удивительно, но я помню бомбежки, помню синие лампочки. Помню радио – черную тарелку, из которой по утрам играли не известный гимн Советского Союза – его еще не было, и не «Интернационал», который был партийным гимном, а «Вставай, страна огромная!». Конечно, все слова я знал с двух-трех лет, как и все мое поколение.
Совершенно отчетливо помню голос Левитана и слова из сводки Информбюро, одни и те же изо дня в день: «На Волоколамском направлении продолжаются ожесточенные бои». Волоколамское направление – это Москва. Подвиг 28 героев-панфиловцев – это было тогда же. Стояли насмерть, сдерживали и сдержали. И даже если их было не 28, а больше – скажем, 128 – какое это имеет значение? Они полегли, они не пустили фашистов к Москве. Это святое.
Помню, как зимой 1941–1942 года лопнули трубы от очень сильных холодов, хлестала вода, и стало страшно холодно. Напротив разбомбили дом, он потом лежал в руинах примерно до 1950-го года. Мы с мамой пошли туда, набрали кирпичей, отец сделал из них печку, трубу вывел в форточку – и мы топили эту печку, но все равно было холодно. Спасло нас то, что одна из моих тетушек пригласила нас к себе, и мы эту зиму пережили.
Помню, как после Курской дуги через Москву шли пленные немцы. Было лето, жарко, я раскапризничался, мама меня увела, и я не видел эту колонну, но этот день я помню очень хорошо.
Помню первый салют, это тоже был 1943 год. Я тогда жил на даче Евгения Михайловича Тареева в Загорянке. Все взрослые вышли и смотрели в сторону Москвы, думали, что увидят салют, – но, конечно, не увидели ничего. Потом таких салютов было много: шла лавина наступления на Запад, наши брали город за городом, и за вечер было иногда до пяти-семи салютов. Взяли более или менее крупный город – салют! Через полчаса опять песня «Широка страна моя родная», Левитан, и опять салют!
День Победы тоже помню. Ночью объявили, что подписана капитуляция. Освещенный подъезд – уже не было затемнения. Люди, выбегающие на площадку, потому что дома невозможно было усидеть. И весь этот день салют.
― Следующий этап в истории – после смерти Сталина, «оттепель».
― После смерти Сталина у многих было ощущение, что стало светлее. Его похороны я тоже прекрасно помню: жуткая лавина, просто людской муравейник на Лубянке и ниже к Театральной площади… Потом был XX съезд, который по нам очень сильно ударил.
У меня была своя эволюция взглядов на личность Сталина. Сначала полное принятие генеральной линии партии, потом колебания, связанные с осуждением. Потом появились общие тенденции к какому-то обелению. Позже, наконец, у меня сложилось свое совершенно четкое впечатление, что это личность, которая никогда не получит однозначной оценки в истории.
На совести Сталина много плохого, и в то же время на его боевом счету есть очень серьезные победы – в том числе разгром ленинской гвардии (простите, кто не согласен со мной, кто считает, как троцкисты, что Россия – хворост для топки революции). Невозможно отрицать роль Сталина в победе в Великой Отечественной войне – но в то же время коллективизацию и репрессии тоже не вычеркнешь из памяти.
― Вы проводили экспертизу последней истории болезни Сталина?
― Да, по просьбе руководства Центрального государственного архива. В 2003 году, к 50-летию со дня смерти Сталина готовилось к печати какое-то издание, но оно так и не вышло, не хватило средств. До сих пор появляются какие-то книги, проводятся исследования с целью выяснить истинную причину смерти Сталина – убийство это было или нет.
После изучения документов я пришел к однозначному выводу. Я держал в руках эту историю болезни, которую и историей болезни-то в современном понимании назвать нельзя. Это были скрепленные скоросшивателем или скрепкой листы, на которых шли записи каждые 15, 20 или 30 минут. Писали дежурившие сестры, врачи; туда вносились решения консилиумов. Видно было, как все эти люди волнуются, как они повторяют одно и то же, как дрожат руки, меняется почерк. Теоретически, конечно, можно подделать любую историю болезни, но именно так не подделаешь. Действительно, это был тяжелейший инсульт, давление, которое не снижалось, потому что снизить его было нечем, лекарств не было.
Заинтересовавшись здоровьем Сталина, я изучил и его историю болезни из архива партии, датированную 1926 годом. Сами бланки, видимо, были старые, дореволюционные, потому что там была такая графа – вероисповедание. У Сталина написано: православный. Интересно, он это искренне написал или сострил?
Как молодежь мы были проще: сказали учить – учим
― Вы сразу выбрали медицину или были какие-то другие варианты?
― Со стороны кажется, что при такой семье, когда тетя и дядя медики, и выбора-то особого не было, но это не так. В юности я увлекся ядерной физикой. Меня очень интересовала атомная бомба, я много читал на эту тему. Тогда это было на слуху: совсем недавно взорвали первую ядерную бомбу, затем водородную. Хотя школу я закончил с золотой медалью, особенной любви к точным наукам у меня не было, и вскоре я понял, что мне лучше не соваться в эту область.
Любовь была к литературе, и я собирался учиться на журналиста. К тому же, я уже тогда пробовал писать какие-то стихи. Но потом понял – уже тогда, в 1956 году – что писать как журналисту мне придется о том, что «надо», а не о том, что я сочту нужным и интересным, и я оставил мысли о журналистике. Отпали и мысли о «серьезной» филологии: сравнение каких-то древнеболгарских единиц словесности с древнерусскими показалось очень скучным.
В институт с золотой медалью принимали без экзаменов, после собеседования. Его я прошел совсем без блеска. Меня спросили: «Какие предметы вы любите?» Я назвал литературу, а дальше задумался, потому что назвать историю любимым предметом в нашей тогдашней советской редакции я не мог. Назвал физику, и мне задали вопрос – что такое черный свет? А я до сих пор толком не знаю, что это.
Потом меня спросили, какого последнего представителя критического реализма я знаю. Стал думать, кто там? Тургенев? Нет, позже, конечно. Горький? Это уже основоположник социалистического реализма – не то. Мне подсказали – Короленко. Короленко я, конечно, читал кое-что, но мало: «Дети подземелья», маленький отрывок из «Истории моего современника». Потом что-то по-английски спросили, я что-то сказал, и меня приняли.
Я считаю, что все эти вопросы при поступлении не могут выявить главного критерия отбора будущего медика – способности к состраданию, жалости.
За год до того, как я окончил институт, в апреле 1961 года, Гагарин полетел в космос. Это на меня произвело большое впечатление, и неравнодушие к этой области человеческой истории у меня так и осталось до сих пор. Немного позже, в 1963 году, я был очень близок к тому, чтобы пойти работать в Институт космической медицины.
«Звездочки» дают космонавтам недаром: и опасно, и страшно, и выносливость должна быть колоссальная. Почему это нравится? Мне вот непонятно, как это может не нравиться – такое настоящее это дело.
― Куда вас распределили после окончания института?
― У меня не было особых трудностей, потому что, начиная с пятого курса, выбрали некоторых ребят, стали преподавать язык, готовить для работы врачами за границей. Этого так и не случилось, но зато участники этой группы сразу попали в ординатуру.
― Вы помните тот момент, когда вы внутренне почувствовали, что сделали правильный выбор? Что медицина – это ваш путь?
― Медицинское образование построено очень разумно: ступенька за ступенькой, медленно-медленно тебя подводят к больному – немножко поухаживать, протереть, вынести утку. Знакомство с анатомией начинается с трупов. Первые проблески настоящей медицины случаются на третьем курсе, а с четвертого становится по-настоящему интересно.
Во время учебы мы это особенно не анализировали, а вот современная молодежь все анализирует, они прагматики… Знаете, меня поразил ответ вратаря Льва Яшина на вопрос, в чем отличие спортивной молодежи его времени от нынешней. Яшин сказал: «Мы были проще». Это очень правильно.
У нас так и было: нам сказали «целина» – значит, целина. Сказали это учить? Это и учим. Без размышлений, зачем это нужно. Только топографическую анатомию я не мог заставить себя учить – это только хирургам нужно, а я уже понимал, что хирургом не буду.
Возможно, мне скажут, что простота может быть хуже воровства, но для общества, наверное, лучше, чтобы его члены были проще. В то же время, обществу нужно, чтобы были мыслящие люди. Бывает, что на шестом курсе подходит студент и говорит: «Александр Викторович, меня в следующем семестре у вас не будет, я уйду из медицинского института, мне интересно другое». Тогда я говорю: «Я не осуждаю вас, я в чем-то даже рад, потому что меньше будет одним плохим врачом, а ваша профессия приобретет хорошего специалиста». Но это бывает редко.
― Мне кажется, важно воспитывать критический взгляд не только на себя, но и на окружающий мир.
― Любой воспитатель должен обладать мудростью, чтобы найти баланс между закладыванием основ и критическим отношением к себе и миру. Возвращаясь к теме любви и жалости к ближнему, скажу, что воспитывать нужно в том числе и религиозные чувства – причем, с такого возраста, чтобы потом не оказалось поздно.
Недавно мы все наблюдали неприятие, даже некую ненависть к «Основам православной культуры», характерную для известной части нашего общества. А ведь давным-давно, еще в 988 году был найден ответ на вопрос, в чем основы нашей психологии, нашей национальной идеи, и если хотите, смысл существования нашей страны. Наша основа основ – это православие.
Врачи с большой буквы
― Расскажите о ваших учителях
― Среди учителей надо прежде всего выделить терапевтов и кардиологов, хотя и другие учителя были прекрасные: по нормальной анатомии ассистент Владько, по пропедевтике внутренних болезней Ксения Ивановна Широкова…
На первом месте среди имен учителей для меня стоит имя Владимира Никитича Виноградова. Все мы, кто жил и работал в его эпоху, считаем себя виноградовцами, хотя работали мы при нем очень недолго. Начиная с лекций, которые мы слушали, и кончая моментом его ухода, это было пять лет – четвертый, пятый, шестой курс и два года ординатуры, когда уже были его обходы, и мы уже понимали, кто перед нами.
Виноградов был представителем традиционной русской медицины, основанной на тончайшем наблюдении за больным. К каждому пациенту был индивидуальный подход – это продолжалась линия Г. А. Захарьина. Научная линия стала продолжением линии С. П. Боткина. Этих врачей часто пытались противопоставить друг другу, что неправильно. А. П. Чехов говорил: «В России сейчас два великих терапевта – это Захарьин и Боткин. Из них я Захарьина уподобил бы Толстому, а Боткина – Тургеневу».
Еще один из великих терапевтов того времени – А. А. Остроумов. Основоположник отечественной кардиологии Дмитрий Дмитриевич Плетнев говорил, что вся наша клиника внутренних болезней стоит на трех основателях: Боткине, Захарьине и Остроумове.
Владимир Никитич Виноградов был, прежде всего, Врачом с большой буквы. После него остались тоненькая книжечка научных трудов и огромная школа, которая виртуозно умела обращаться с больными и лечить их.
Про него существует масса интереснейших историй. Когда заболела мадам Черчилль, прилетевшая во время войны в Москву как политический деятель, то Сталин, личным врачом которого был Виноградов, послал ее к нему. Владимир Никитич провел с ней около трех часов. Она вышла оттуда совершенно потрясенная и сказала, что больше никогда ни к какому другому врачу в Европе не пойдет, и позже несколько раз прилетала в Москву к Виноградову.
Когда мы с ним общались, он был, конечно, уже не таким, каким был в расцвете своей деятельности, ведь он пережил арест и заключение, которое продолжалось около двух месяцев. Будучи арестованным по делу врачей, он все подписал сразу, потому что понимал, чем грозит отказ: у одного из наших профессоров после допроса был сломан нос. Он подписал, что он шпион – английский, японский и прочее. Сам он рассказывал: «Я сидел, читал. Потом ко мне пришли и сказали: «Владимир Никитич, вы свободны. Мы вам верим, как раньше».
Стоит упомянуть нашу факультетскую терапевтическую клинику – старейшую терапевтическую клинику в России. В свое время ей руководил Максим Петрович Кончаловский, брат художника Петра Кончаловского. Там учились и работали очень многие из известнейших врачей, в том числе Евгений Михайлович Тареев.
Когда арестовали Виноградова и почти весь подъезд профессоров медицины, в котором жил Тареев, он был готов к аресту. Предупреждал семью, говорил, что арестованные врачи ни в чем не виноваты. Его поставили на место Владимира Никитича Виноградова – заведовать этой клиникой. Он был расстроен, чувствовал себя очень неуютно, но не мог ослушаться.
Когда 10 апреля поздним вечером прозвучало сообщение по радио о том, что дело врачей прекращено, все они амнистированы и реабилитированы, Евгений Михайлович постарался как можно быстрее забрать свои вещи из клиники, потому что понимал, что Владимир Никитич утром придет. Он успел, собрал все вещи, и с двумя портфелями спускался по лестнице со второго этажа, когда встретил поднимающегося навстречу Виноградова.
Как они посмотрели друг на друга, я не знаю, но оба они были чрезвычайно мудрыми людьми и понимали силу обстоятельств, которые их поставили в это шекспировское положение – друг против друга. Не знаю, что они сказали друг другу, и вообще сказали или нет, пожали друг другу руки или нет, но на даче у Евгения Михайловича Виноградов со своей женой Ольгой Федоровной появлялся.
Я как-то застал такую встречу – они были подчеркнуто внимательны друг к другу, вежливы. Закончил Виноградов это свидание такой замечательной фразой: «Я льщу себя надеждой, дорогой Евгений Михайлович, что встречи наши будут продолжаться». Так что вражды между ними не было.
Когда я понял, что пойду в терапию, то нужно было ходить в кружок, чтобы подготовить себя лучше, чем по лекциям. Я начал с пропедевтики у профессора Василенко, тоже великого терапевта и одного из фигурантов дела врачей. Дядя Женя сказал мне: «Знаешь, иди в факультетскую терапию к Владимиру Никитичу». Не сказал, почему, не сказал, что это великая клиника – а она действительно великая.
Я пошел и слушал лекции Владимира Никитича – это всегда было особенное событие, слушать их приходил весь состав кафедры. Он волновался, готовился, репетировал, в этот день больше ничего не делал – и это на склоне лет. Я никогда в жизни не забуду, как сидел где-то на втором ряду, записывал, а он подходит ко мне и говорит: «Запомните, – и смотрит грозно, – что абсцесс легкого есть следствие недолеченной пневмонии!» И трясет пальцем у меня перед носом. Я был в ужасе, но запомнил это до сегодняшнего дня.
Он привык всегда заканчивать лекции под аплодисменты. Как у него получалось? Один из наших профессоров Абрам Иосифович Сыркин, рассказывал: «Я помню, как он читал лекцию о раке желудка. Прогноз плохой. Думаю, какие здесь могут быть аплодисменты? А Виноградов сказал так: «Когда наступят последние дни, и вы поймете, что сделать что-то радикальное вы уже не сможете, вы должны по крайней мере сделать все, чтобы облегчить самочувствие больного, снять боли, утешить его, дать ему немножко надежды. Чтобы больной умер, благословляя врача». Аплодисменты, и он уходит».
На обходы Владимира Никитича собиралась вся клиника. Ни в коем случае нельзя было подглядывать в историю болезни – надо было все знать наизусть. Строг он иногда был неимоверно. Первый обход в моей жизни – я ему докладываю о больном с легочной патологией. Он говорит: «Скажите, ваш больной курит?».
Мне так стыдно, я чувствую себя виноватым, что он курит, и, жалко улыбаясь, говорю: «Курит, Владимир Никитич». А он мне: «Улыбаетесь? Вы у меня поулыбаетесь! Вы у меня вылетите из клиники!».
В то же время он остановил меня, мальчишку, в коридоре и поздравил с первой статьей в журнале «Терапевтический архив». Я думал, что он и знать не знает, кто я такой! Сказал: «Поздравляю вас, вчера на редакционной коллегии журнала «Терапевтический архив» утверждена к печати ваша статья. Поздравляю».
Бывало, что врач не мог доложить как следует, анамнез был собран плохо, и тогда Владимир Никитич начинал спрашивать сам. Мы стояли вокруг и слушали, как он это делает – со вниманием ко всем деталям, к каждой мелочи. Иногда случались настоящие скандалы из-за того, что кто-то позволил себе посмотреть или проконсультировать больного в то время, как идет работа в палатах. Ходят басни, что он рвал плохо написанные истории болезни, но я не думаю, что это правда.
Виноградов был очень строгим, но своих он так защищал! Утром в понедельник он приносил охапку журналов для своих аспирантов, вызывал их и давал им читать. Это было очень ценно, ведь интернета не было и в помине, а иностранные журналы выписывать быть нельзя. Когда кому-то нужно было помочь с жильем, он надевал Звезду, ехал куда-то и возвращался с ордером. Он добился, чтобы на Большой Пироговке сняли трамвай, который будил больных по утрам.
― Чье имя вы бы назвали следующим после Виноградова?
― Имя Виталия Григорьевича Попова. Это был человек огромного роста, обладавший своеобразной мужской красотой. Родом он был из провинции, и это был настоящий мужик в самом положительном смысле этого слова. Он был учеником Дмитрия Дмитриевича Плетнева – основоположника отечественной кардиологии, судьба которого была очень трагичной. Дмитрий Дмитриевич руководил нашей клиникой с 1917 по 1922 год.
Потом, благодаря огромным врачебным знаниям и таланту, стал врачом тогдашней элиты. Из-за придворных интриг он был репрессирован, проходил по бухаринскому процессу 1938 года. Его обвинили в убийстве Горького, Менжинского и еще кого-то и дали 25 лет. При подходе немцев к Орлу по постановлению Государственного комитета обороны во главе со Сталиным был расстрелян 161 человек. Среди них был и Дмитрий Дмитриевич Плетнев.
Виталий Григорьевич Попов – ученик Плетнева, воспитанник той же факультетской терапии. Он пошел на фронт и попал в плен осенью 1941 года. Он не ушел с отступающими войсками, а остался с ранеными, больными. В плену он провел все четыре года войны, вел себя там геройски – не только лечил людей, но и давал документы умерших здоровым, которым грозил расстрел. Так он спас очень многих людей. Освободили Виталия Григорьевича американцы, и это могло привести к серьезным последствиям, но Владимир Никитич Виноградов взял его к себе.
Это был Врач с такой большой буквы, что больше и быть не может. Он вобрал все лучшее, что было в школе Виноградова. Виталий Григорьевич вел у нас кружок раз в неделю. Он очень любил лечить больных, был прекрасным психологом и тончайшим диагностом. Он разговаривал с нами как с равными, иногда позволял себе крепкое словцо. Помню, я когда-то не сумел выслушать порок и позвал его: «Виталий Григорьевич, не могу услышать, послушайте, что здесь». – «Да что ты, не слышишь таких вещей!» Так стыдно было! После этого я слушал, слушал.
Я успел поработать с Виталием Григорьевичем десять лет, не считая посещения его кружка. Они с Владимиром Никитичем были инициаторами того, что больных с тяжелым инфарктом миокарда, осложненным кардиогенным шоком, стали госпитализировать. До этого было принято оставлять таких больных дома, их боялись тронуть.
Думаю, что автором этого нововведения был Виталий Григорьевич, а Владимир Никитич, как человек, остро чувствующий все новое, поддержал его. После этого количество летальных исходов сразу сократилось в три раза. Это была первая советская кардиореанимация. За нашей клиникой очень быстро, в течение полугода, последовали Мясниковская клиника, 59-я больница, П. Е. Лукомский и другие.
Клиника Виноградова была очень новаторской. Наряду с особым вниманием к больному, Владимир Никитич очень активно вводил все новое. Первая бронхоскопия в клинике внутренних болезней – Виноградов. Первая гастроскопия – Виноградов. Первое зондирование сердца в терапии – Виноградов. Первое применение пенициллина при инфекционном эндокардите – Виноградов. Такой он был человек – и новатор, и консерватор одновременно, необыкновенная фигура.
Виталий Григорьевич Попов впоследствии ушел из клиники, стал одним из ведущим кардиологов IV управления, получил Звезду Героя, но своих он никогда не забывал. Когда я приходил туда к ним, он расплывался, целовал: «Ты же из наших, виноградовских». Настоящий мужчина, настоящий ас своего дела, потрясающий врач.
― Кого еще вы бы назвали в числе настоящих учителей?
― Я бы хотел упомянуть профессора Абрама Львовича Сыркина – это тоже виноградовец, ученик самого Владимира Никитича, а также Виталия Григорьевича Попова, и мой учитель. Это была виноградовская школа в самом лучшем виде – внимание к больному, глубина осмысления, внутренняя дисциплина.
Я никогда не забуду случай, когда у одной больной произошла клиническая смерть. В тот день, когда все это случилось, Абрам Львович остался на ночь сидеть около нее. Я пришел утром, больная жива, все стало лучше. Когда я собрался уходить, Абрам Львович мне говорит: «Александр Викторович, вы не хотели бы сегодня повторить мой вчерашний день?». Вот так нас воспитывали.
Вера Георгиевна Спесивцева, профессор Смоленский, профессор Данилюк… Вспомнить можно многих крупных специалистов, заведующих кафедрами.
Портреты людей с чертами личной святости
― Расскажите о людях, чьи лица мы видим на портретах у вас на стенах. Почему они для вас дороги?
― Все эти портреты висят здесь среди икон, и их объединяет то, что называется святостью. Отец Сергий Желудков говорил о таких людях: «Это человек с несомненными чертами личной святости». Иногда эти черты не слишком бросаются в глаза, но они, с моей точки зрения, присутствуют у каждого из представленных здесь.
Вот моя жена. Валентин Григорьевич Распутин с его милующим, жалеющим, сострадательным, добрым сердцем – конечно, ему здесь нашлось место. Это великая княжна Ольга – расстреляна в Ипатьевском доме. Ее брат, царевич Алексей.
Оля Романова – девушка, которая жила рядом с «Норд-Остом» и побежала туда, как только поступили сведения о захвате заложников, уговаривать этих захватчиков отпустить хотя бы женщин и детей. Ее жестоко убили. Святая? Святая.
Женя Родионов, крестик не снявший – святой? Святой. Он до сих пор не канонизирован по ряду обстоятельств, но народ его почитает как святого, икона его есть.
Любовь Васильевна, мама.
Мой друг Леонард, за правду, за свое понимание лучшего в судьбе своей Родины получивший срок. Прав он был или не прав, но он был последователен.
― Одри Хепберн и Чехов тоже здесь?
― Да. Одри Хепберн среди святых не только потому, что она прекрасный человек, замечательная обаятельная актриса, а потому что она в 50 с лишним лет поехала в Африку с миссией. Сочли, что из ее уст будет особенно весом призыв жертвовать средства голодающим детям.
Увидев этих голодающих, она больше пятидесяти раз потом ездила туда и выступать, и просто как член этих благотворительных отрядов. Облучилась бешеным африканским солнцем, и умерла от рака кишечника. Святая? Святая. Кто-то сказал на ее похоронах, что у Бога появился еще один ангел. Как здесь не быть ее портрету?
Антон Павлович Чехов – вроде и не святой, но очень сильно любимый. Он психически был очень необычным человеком: настолько сострадал людям, что без слез невозможно ни читать его произведения, ни смотреть спектакли по его пьесам.
Елизавета Федоровна – понятно, почему она святая. О святости доктора Федора Петровича Гааза тоже можно не говорить, как и о святости митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна. Кто еще обладал такой любовью к России?
Отец Рафаил (Берестов) – святой человек по поведению, очень смелый, иногда излишне резкий в адрес тех, в адрес кого не надо было быть резким.
Старец Кирилл (Павлов), Герой Советского Союза, которого мне посчастливилось лечить.
Отец Геннадий Огрызков, настоятель храма Малое Вознесение – какой любвеобильный священник! Никогда никого не прогнал, не отказал, хотя ему было очень тяжело – с его больным сердцем. Мы познакомились после его первой клинической смерти, которая была еще в Брюсовском переулке. Замечательный человек.
Это старец Николай Гурьянов с котом Липой на руках. Говорили, что кот умер, его выбросили на помойку, а отец Николай его оживил.
Святейший Патриарх Алексей II, с которым мне довелось немного пообщаться. Он произвел впечатление очень мудрого человека. Никогда не забуду, как он молился 3 октября 1993 года перед Владимирской иконой Божьей Матери, которую перенесли в Елоховский собор – так, что в конце потерял сознание.
Отец Иоанн Крестьянкин – я много читал и слышал о нем, о его бесконечной любви.
Недавно канонизированный Евгений Сергеевич Боткин – расстрелянный лейб-медик, который не ушел от своих подопечных, принял смерть добровольно. Канонизирован он большими стараниями профессора Александра Григорьевича Чучалина, главного пульмонолога, православного человека. Не нужно надолго откладывать и канонизацию других слуг, погибших в Ипатьевском подвале – горничной Демидовой, лакея Труппа, повара.
― Вам часто встречаются такие люди – с чертами личной святости?
― Встречаются, и их не так мало, к счастью. Например, в усадьбе Тургенево я столкнулся с двумя совершенно замечательными людьми – это мать и дочь. Они составляют синодик священнослужителей Тульской губернии от незапамятных времен до сегодняшнего дня. Вышло уже четыре тома, каждый страниц по 800-900, очень хорошо изданы.
Когда мне подарили первые два тома, привезенные оттуда, я подумал, что есть какой-то архивный отдел, который этим занимается. А на самом деле это две женщины – учитель Тамара Владимировна Георгиевская и ее дочка Мария Витальевна, она художница. Они изучают данные архивов, а ведь там упомянуты тысячи и тысячи священнослужителей.
Я там нашел и своих предков. Им никто не помогает – ни гражданские власти, ни Церковь. У них нет спонсоров – они все делают за свой счет. Я говорил Тамаре Владимировне, что она уже не только заслужила церковные ордена, но как раз и показывает пример человека с несомненными чертами личной святости.
Я зашел в храм и почувствовал, что не надо никому ничего объяснять
― Какие качества в людях вы считаете наиболее ценными?
― Максимальную порядочность в отношениях. Трудолюбие. Честность.
― На ваш взгляд, что происходит с этими качествами – порядочностью, трудолюбием, честностью – в современном мире? Вы их сегодня меньше видите вокруг себя?
― Очень трудно оценивать общество, в котором живешь. Раньше время было другое, требования были другие. Если вспомнить недавние примеры из армейской жизни, когда человек вызывает огонь на себя, когда 9-я рота противостоит в ущелье противнику, имеющему значительное численное преимущество – ведь никто их специально не учил, не назидал! Этому учит весь строй жизни.
Я очень хочу надеяться, что мы все-таки главное не теряем. С моей точки зрения, важно то, что сказал недавно Святейший Патриарх на освящении храма Александра Невского (кажется, это было в МГИМО). Он сказал так: «По-видимому, Россия будет последней страной, которая будет защищать христианство в мире».
Не православие, христианство. Это очень серьезная фраза, очень глубокая, которая очень ко многому обязывает.
Отец Кирилл (Павлов), которого я долгое время лечил вместе с моими друзьями, не раз говорил насчет последних времен в истории человечества: «Я-то не доживу, пожалуй, а вы доживете». Понятно, насколько серьезны требования к тем, кто будет жить в эти времена.
― В вашей жизни был период, когда вы тесно общались с диссидентскими кругами. Что тогда вас не устраивало в мире вокруг?
― Сейчас это все воспринимается несколько иначе, но тогда главное, что не устраивало – это «платок, накинутый на роток». Почему нельзя было издавать и даже упоминать Гумилева? Почему был запрещен «Реквием» Ахматовой? Все это переписывали, перепечатывали на машинке.
Необсуждаемость некоторых этапов истории тоже не устраивала. Диктат партии, ЦК. Но сегодня я понимаю, что такая страна, как наша, может быть только империей, ей можно управлять только жестко. Должны быть поставлены четкие рамки – что можно, а что нельзя, иначе мы начнем рассыпаться на части. От этого никуда не денешься.
― Сейчас у нас разве не жесткое управление страной? Заключенных в тюрьмах у нас сейчас, по-моему, больше, чем когда-либо в истории.
― Отвечу словами А.К. Толстого:
Ходить бывает склизко
По камешкам иным.
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим.
Когда началась эпоха перестройки, собирались упразднить главенство партии. Бывшие диссиденты, не буду называть фамилии, говорили: «Что они делают? Нельзя этого делать!». И я понимал, что нельзя. Но случилось то, что случилось. В то время заниматься медициной – это было большое счастье, я был рад, что не стал журналистом или историком.
― Или философом.
― Или философом. Как раньше острили, перефразируя ленинское определение материи по «Материализму и эмпириокритицизму»: материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении. К этому добавляли: «Богом».
― Вы помните, как произошла ваша встреча с Церковью?
― Я уже упоминал, что по материнской линии у меня все были священники. В семье вера практиковалась: у меня всегда висела иконочка, привязанная к кроватке, меня учили читать «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Я читал, но без каких-либо эмоций. Дома был гимназический учебник «Закон Божий», я его прочел.
В студенческие годы я попал в музей Рублева, который еще не был музеем Рублева. Там был когда-то концлагерь, потом были жилые помещения, потом, тир какой-то, а потом я пришел туда – смотрю, все как-то по-другому, какие новые строения стоят. А в центральном Успенском Спасском соборе стоят эти самые черные доски и сидит очень приятная женщина.
Я говорю: «Можно посмотреть?» – «Можно». Стал смотреть – как баран на новые ворота, конечно. Она сказала: «Может быть, я вам расскажу немножко?» – «Спасибо, расскажите». Она провела первый урок по иконописи. Литературы тогда не было, была только книга Алпатова «Рублев» и Виктор Никитович Лазарев. В церковь заходил, ежась: на пороге постою, свечечку поставлю – и куда-нибудь наружу.
Потом случилась колоссальная трагедия в моей жизни, и я не знал, что делать и куда деваться, потому что выхода не было. Вообще ничего не было. Ходил по улицам после работы, ходил-ходил и набрел на Ордынке на храм в честь иконы «Всех Скорбящих Радость». Была уже глубокая осень. Храмы по будням пустые, там лампадки горят, хор поет. Я впервые почувствовал, что отпустило, что мне не надо никому ничего рассказывать, объяснять.
Я стал потихонечку заходить в церковь, читать «тамиздат». Появились соответствующие знакомые. Потом встретил замечательных людей из диссидентских кругов, но только это были церковные диссиденты. Встретил замечательного священника отца Сергия Желудкова, которого потом лечил. Собственно, так и вошел в Церковь.
Еще одна колоссальная веха – это знакомство со старцем Кириллом (Павловым). Двадцать лет я провел рядом с ним и с моими друзьями – с хирургом Виктором Николаевичем Леоновым, с Анатолием Дмитриевичем Драгавицем, который ему ставил стимулятор, с Виктором Никитичем – это доктор, который в IV управлении его вел. Конечно, от него очень многому старался научиться, так что мне в этом смысле повезло.
― Вас к отцу Кириллу пригласили как врача, или вы пришли сами?
― Как врача, я еще ничего не слышал про этого человека. А он поехал отдыхать в Крым, уже простуженный сильно, и там купался в море, а дело было в сентябре. Получил двустороннюю пневмонию. Мама попросила: «Надо слетать, посмотреть замечательного человека из Лавры, архимандрита». Я сам болел тогда «на ногах» и не хотел лететь, но полетел.
Застал такую картину: в тесной комнатушке лежит отец Кирилл с температурой в расстегнутой рубашке и улыбается. Человек десять в этой комнатушке на него смотрят с ужасом, с тревогой. Надо сказать, что мой приезд был фактически не нужен, потому что его вел очень хороший врач. Он все делал правильно.
Я пожил там некоторое время и улетел, но как-то я отцу Кириллу запомнился, и он позвал меня к себе в Лавру. У него были какие-то вопросы по здоровью. По здоровью мы и поговорили, а потом было чаепитие в келье, разговоры. Он кое-что давал мне читать. Это человек исключительной любви, исключительной доброты, исключительной мудрости.
Я думаю, что дом Павлова в Волгограде – это его дом. Наверное, там было несколько Павловых. Вроде бы, он какое-то время руководил обороной этого дома. Одна моя больная точно помнит, что там на мемориальной доске за стеклом чернильным карандашом в деревянной рамочке было написано: «Здесь держали оборону героические советские бойцы с такого-то по такое-то под командованием Ивана Дмитриевича Павлова». Я не исключаю наличие кого-то еще из гарнизона того дома, кто тоже носил фамилию Павлов.
Отец Кирилл рассказывал мне, что нашел на сталинградских развалинах Евангелие. И, уйдя на фронт неверующим, прочел Евангелие, и все перевернулось: он понял, что он верующий. Он сам говорил, что шел с Евангелием сквозь войну и ничего не боялся.
Его хотели записать в партию, но он понял, что туда ему не надо. Пошел в политотдел и сказал: «Я подожду, я не готов». На него начали кричать, информация о его приеме в партию уже появилась во фронтовых газетах. Грозили: «В десант пойдешь!» В десант – это на броню, до первой пулеметной очереди. Его очень любили, по-видимому, наверху, и в итоге просто перевели в другую часть.
Летом того же года он оказался на Курской дуге, а закончил войну в Вене. В Елоховской церкви, куда он приехал с шинелью, демобилизовавшись, спросил кого-то: «Где здесь на священников учат?» – «Иди в Новодевичий, там первая семинария открылась». Он и пошел.
― Какой храм вы сейчас посещаете?
― Преподобного Димитрия Прилуцкого, который у нас рядом. Он был открыт в том числе благодаря и некоторым моим инициативам. Началось с того, что в 1989-м году ректор Михаил Александрович Пальцев, бывший секретарь парторганизации, вызвал меня и сказал, что он хочет восстановить храм Михаила Архангела, и у него просьба ко мне создать «двадцатку». Инициатива должна была исходить от 20 человек, которые бы подали заявление о том, что хотят отправлять религиозный культ и просят открыть храм для этих целей.
До революции, в 90-е годы XIX века наш храм был часовней для отпевания покойников, поэтому первый притвор такой большой, там стояли гробы. Потом очень быстро пристроили алтарную часть, и он стал храмом Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца. В таком качестве просуществовал до 20-х годов.
Потом в этом здании чего только не было: и лаборатория, и кафедра топографической анатомии, и хирургия. Там работал великий русский ученый Владимир Петрович Демихов, который пересаживал первые органы. Это был великий ученый, хотя и неверующий. Мы повесили мемориальную доску в его честь: «В этом храме во время гонений на церковь великий русский ученый В. П. Демихов проводил первые в мире успешные эксперименты по пересадке органов. Вечная память подвижнику науки». Потом была типография, потом была лаборатория нашего курса, и рядом с ней – склад грязного белья и кислородная подстанция.
Мы однажды гуляли с моей студенческой подругой Люсей Соболевой, проходили мимо, и я сказал: «Как было бы хорошо здесь сделать церковь!» Поэтому когда зашла речь о храме Михаила Архангела, я вспомнил о здании этого храма. Ведь здесь все есть: отопление, вода. До этого я был на закладке храма Казанской иконы Божьей Матери на Красной площади, и там было сказано, что лет через пять здесь встанет новый храм.
Подумал, если такими темпами строят храм на главной площади страны, то сколько же у нас это продлится – лет 10–15? А тут уже есть практически готовый храм. Владимир Петрович подумал буквально секунду и сказал: «Хорошо, пускай будет два храма».
Разговор был в декабре 1990-го, а в 1991 году уже открылся храм – очень хороший, очень уютный. Очень быстро выселили оттуда всех. Владимир Петрович сказал: «Побелить – побелю, отремонтирую, а вот уж дальше сами». Полы земляные, покрытые толем, досками. Иконостаса нет – фанерный соорудили как-то. Через полгода уже была первая служба – даже престола тогда еще не было.
Священник, которого сюда назначили, был замечательным. Я знал его много лет, в советские времена он вел кружок по изучению Евангелия. Отец Кирилл Чернецкий, Кирилл Владимирович – бывший врач такого чеховского типа, очень верующий, очень смиренный, кроткий, большой молитвенник. Сейчас сюда приходят настоятель храма Михаила Архангела и священник из этого храма, своего священника нет.
― Чем для вас особенно дорог этот храм?
― Там замечательные иконы. Об одной из них просто невозможно не рассказать. Все знают Державную икону Божьей Матери, явленную в день отречения государя. А эта икона – Иерусалимская икона Божьей Матери, напоминающая Державную. Она пришла к нам с таможни, где ее отобрали при попытке увезти. На ее обороте очень знаменательная надпись: эта икона написана в святом граде Иерусалиме и освящена 9 января 1905 года, – то есть в день расстрела демонстрации рабочих, в день начала русской революции.
Я считаю, что эта икона – благословение Матери Божьей для России на ее Голгофу. Народу в нашей церкви бывает немного, потому что рядом монастырь и большие храмы.
Эвтаназия или хорошее обезболивающее – как найти аргумент
― Вы – человек глубоко верующий. Возникают ли какие-то дискуссии с коллегами на тему науки, веры, души?
― Я думаю, это безнадежно, это спор Остапа Бендера с ксендзом. Одной молоденькой аспирантке, которая никак не поверит в Бога и ощущает по этому поводу какую-то тревогу, я давал почитать разные книги, но пока не получается убедить. Впрочем, если Бог позовет, человек сам придет к Нему.
Знаю одну женщину, которая просто проснулась утром и с удивлением подумала: «Почему я считала, что я неверующая, когда я верующая?» После внезапного осознания себя верующей она тут же пошла креститься.
Недавно наш доктор , говорил про эвтаназию. Я с ним не согласен.
– Сложно вообще найти нерелигиозный аргумент против этого.
― Совсем нерелигиозных людей мало. Отец Сергий Желудков говорил: «Есть малая часть упертых атеистов, не очень большая часть верующих, а в середине – то, что я называю «бог физиков». Они достаточно умны, мудры, они понимают, что что-то там есть, что-то было вначале, первый толчок, Большой взрыв, но дальше этого не идут».
А потом начинается: «А как же Освенцим?», – и пошло-поехало, и спорить с этим очень трудно. «Почему болеют дети?». Ответь-ка, чтобы он понял – про первородный грех, про изначальную телесную поврежденность, распространяющуюся на детей. «Почему, почему такая жестокость? Почему кто-то там согрешил, а расплачивается этот маленький, почему?». Попробуй ответить – не ответишь.
Один умный врач, психиатр Дмитрий Иванович Рагульский, как-то очень хорошо сказал: «Что говорят: эвтаназия, эвтаназия? Очень хорошее обезболивающее, очень хорошее снотворное, немного успокаивающего – и проблема почти полностью снимется».
Пассивная эвтаназия – что это такое? Хорошо, не будем вмешиваться – пускай больной уходит. Вот, скажем, лежит за стенкой больной в реанимации, у него наступает кровотечение, давление падает, и что – врач скажет: «Ну и пусть»?! Или аритмия тяжелейшая, от которой еще час – и уйдет. Пускай уходит?! Нет, врач побежит делать дефибрилляцию, еще что-то.
― При этом у нас очень сложно отказаться от лечения в принципе – особенно это заметно в детской онкологии.
― У меня был случай, когда я был с мальчишкой лет 18-19 с тяжелым врожденным пороком сердца. У него пошел приступ тяжелейшего сердцебиения, которое сердце уже не выносило. Была дилемма: наносить разряд или нет. Мы тогда только начинали это осваивать, но уже получалось, уже знали, что метод потрясающий. Но мы понимали, что с таким сердцем очень велика вероятность, что этот разряд приведет к тому, что сердце зафибриллирует, то есть будут безалаберные сокращения, гемодинамический ноль, выброса нет, остановка. А если не делать, он умрет в ближайшее время от той же остановки.
Мама этого мальчика была рядом, она все понимала. Мне нужно было решать, что делать. Сделаешь – будут мысли: «Да, не надо было!», а не сделаешь, подумается: «А ведь можно было!».
Я стоял-стоял, потом говорю: «Мы все-таки попробуем. Сейчас я приду». Пошел к себе в кабинет на второй этаж в старой клинике и начал просто Богу молиться: «Господи, направь по-Своему, сделай так, чтобы случилось, как надо. Я не знаю, что надо решить. Я не знаю, что сделать. Помоги!». Перекрестился и пошел. Прихожу туда и узнаю, что сердце только что остановилось само. Идет реанимация, но запустить не получается, так и не удалось его спасти. Бог решил забрать парня.
Бог создал человека, чтобы тот разделил с Ним радость
― Хотелось бы поговорить о вашем понимании смерти.
― У отца Сергия Желудкова есть замечательная книга «Почему я христианин?». Он говорил, что есть два типа веры – женский и мужской. Женский тип – принятие без рассуждений. Это как у Твардовского:
Спит герой, храпит и точка,
Принимает все, как есть.
Мужскому надо ответить на самые больные вопросы, иначе он не может никак. На некоторые из них можно ответить только так: «Это сверхразумно». Ты не поймешь, не пытайся, и не такие ломали об это зубы. И потом, это же вера. Здесь всегда было, есть и будет нечто недоказуемое, хотя иногда эта вера бывает в тысячи раз прочнее, чем положительное знание.
― В чем смысл жизни, если она конечна?
― Человеческая природа после грехопадения изменилась, как мы знаем. Адам и Ева были первоначально счастливы в своем неведении, потом вкусили это яблоко – факт это или аллегория, я не знаю, – но Господь сказал: «В муках будешь рожать детей своих». Человеческая природа стала поврежденной. Это несовершенство человеческой природы от рождения и есть причина болезней.
– Вы работаете на грани между жизнью и смертью, на которой одно движение может означать приговор человеку. Как вы справляетесь с этим грузом?
― Для меня наиболее серьезным объяснением болезни и смерти, дающим почву под ногами, стало то, о чем я сказал – эта изначальная поврежденность. Человек рождается в рамках обязательного закона, что он в конце концов состарится и исчезнет. Вопрос, зачем? А для чего тогда все это? Я считаю, что Бог создал человека для того, чтобы тот разделил с Ним радость от созерцания Его творения. «И увидел Бог, что это хорошо» – и, как мне кажется, захотел, чтобы это увидел кто-то еще. Это акт любви, милости, сострадания.
Второе, для чего, как мне кажется, Бог вызвал к жизни человека – это чтобы сделать его некоторым образом Своим со-творцом, поручить кое-что закончить. И смысл человеческого бытия – сделать этот мир, который стал несовершенным, лучше. Поэтому Господь и дал людям величайшее чувство – любовь.
Для этого и живет человек: чтобы любить, чтобы познать Бога и самого себя в тех пределах, которые возможны.
Я не помню, чья эта метафора, когда человек стоит на берегу океана со свечкой в руке темной ночью и пытается описать то, что он видит. Что-то подобное можно сказать о попытках описать Бога.
У Максима Горького Луку в «На дне» спрашивают: зачем люди живут? И он очень быстро отвечает: «А – для лучшего люди-то живут, милачок! Вот, скажем, живут столяры и все – хлам-народ… И вот от них рождается столяр… такой столяр, какого подобного и не видала земля, – всех превысил, и нет ему во столярах равного <…> Так же и все другие… – для лучшего живут! Всяк думает, что для себя проживает, ан выходит, что для лучшего!». То есть такое совершенствование, возрастание, восхождение.
Я думаю, если бы был известен однозначный ответ на этот вопрос, мы бы все его знали.
― Но ведь смерть – это всегда трагедия, потеря. Сам Христос плакал, когда услышал о смерти своего друга Лазаря.
― Как Человек – плакал. Потому что человек и должен плакать, когда слышит о смерти, о конечности жизни – это нормально. А если он не плачет – он чучело бесчувственное.
― Или пока еще находится в крайней стадии шока. А ваша жизнь была в опасности? Были у вас такие моменты, в которые вы понимали, что кажется, все?
― Очень ярко и очень твердо помню один момент, когда я гулял маленьким мальчиком, дошколенком. В Москве еще была война, а я пошел на улицу, что вообще не очень поощрялось. Стоял на улице, это было в районе Таганки, и шла машина с досками. Она стала разворачиваться, и доски, которые выступали за борт задней стенки, прошли перед самым лицом. Тут я понял, что еще секунда, чуть-чуть ближе – и все. Это то, что я вспоминаю всегда. Хотя, если думать, всякое бывало, наверное. Ведь иногда не знаешь, что ты был на краю. Слава Богу, что не знаешь.Почему жалость к пациенту - важнее трудолюбия, как жилось в советское время Врачам с большой буквы, что написал Сталин в графе “вероисповедание” и можно ли объяснить неверующим коллегам, почему болеют дети - рассказывает врач-кардиолог Александр Недоступ.
Александр Викторович НЕДОСТУП – врач-кардиолог, доктор медицинских наук, профессор. Работает в Московской медицинской академии имени И. М. Сеченова. Возглавляет Общество православных врачей Москвы.
Кто-то командует: “Раздряд!” – и больной начинает синеть
– Мы были одними из самых первых в СССР, кто начал осваивать дефибрилляцию. Мы это делали втроем: Абрам Львович Сыркин, моя ровесница Людмила Васильевна Маевская и я.
Страшно. Тревожно. Волнение, конечно, было. Наркоз дать, чтобы дыхание не остановилось, по возможности. Но останавливалось, приходилось делать искусственное дыхание. Потом сам разряд: это сейчас аппаратура усовершенствовалась, а первые аппараты были более грубые, более жесткие, и бывали такие случаи, когда в ответ на разряд происходила остановка сердца, и больной отправлялся в реанимацию.
Я помню случай, когда мы доехали до реанимации, дали наркоз, у больного идет сердцебиение отчаянное, и его надо срочно «снять» с этого.
Абрам Львович болтает ногами, сидя на подоконнике, и говорит: «Какая все-таки прекрасная методика! Тяжело человеку – одно мгновение, и он в полном порядке, и хороший ритм».
Кто-то командует: «Разряд!» Нажимает кнопку, и больной начинает синеть, зрачки расширяются, Абрам Львович соскакивает с подоконника, буквально слетает, и начинается…
Собственно, в таких случаях всего-то нужно было только дать еще один разряд, практически всегда он восстанавливал ритм, но эту мучительную секунду надо было прожить.
― Спасли того-то?
― Спасли, конечно. Вели журнал, в который записывали все эти случаи. На двух тысячах с чем-то остановились: поняли, что уже можно не записывать. Кстати, не было никаких расписок больных в том, что «ежели что случится, то никто не виноват, я предупрежден», как сейчас принято. Осложнения бывали, и неприятности бывали, но не было ни одной жалобы на нас, ни одного косого взгляда.
Наши замечательные учителя учили своим примером, что придя в клинику, надо прежде всего надеть халат, забежать в палату: «Доброе утро! Как дела?». Причем не надо изображать чрезмерный энтузиазм – люди поймут, что это наигрыш. Не следует и показывать чрезмерную озабоченность, надо найти какую-то золотую середину.
Раз зашел, в течение рабочего дня зашел на обход. Уходя, опять забежал: «Как там, все нормально у нас? Ничего? Хорошо. Что читаете? Ну ладно, счастливо, до утра». Человек понимает, что ты с ним общаешься, относишься к нему как к человеку, переживаешь, стараешься помочь.
Жалость к больному воспитать очень трудно
― Какое качество для врача главное?
― Я в последнее время все чаще и чаще задаю своим студентам вопрос: «Как вы думаете, что самое главное в профессии врача?». Они говорят разное: что очень важно трудолюбие, сумма знаний, память, и так далее.
Я говорю, что все это правильно, но самая начальная, основополагающая величина – это жалость к больному. Если вы этого не испытываете, если это чувство не заложено в вас, то воспитать его очень трудно. Выражаясь более возвышенно, врач должен любить больного. Студентам это говорится с первого курса, со Дня открытых дверей, но реализовать это на практике очень трудно.
Все как в Евангелии: «возлюби Господа Бога твоего» и «возлюби ближнего твоего как самого себя». А ведь это очень трудно – любить человека. Можно даже прийти в уныние, решив, что ты не соответствуешь такому высокому требованию. Нужно хотя бы стремиться достичь этой меры, и начать можно с жалости: ведь пожалеть можно всякого, даже кого-то отталкивающего.
Медицина – это не только огромный объем знаний, это еще и этические принципы, которые надо воспитывать. Но возможно ли это воспитать, научить состраданию, жалости к людям? Мне кажется, это скорее должно быть какое-то имманентное чувство.
― Но вы все же как-то стараетесь научить жалости и человечности своих студентов?
― Еще 130-140 лет назад великий русский терапевт Григорий Антонович Захарьин учил, что современная семиотика, то есть изучение симптомов, синдромов болезней, чрезвычайно обширна. Он говорил студентам: «Не дайте себе зачуметь от избытка знаний». Сегодня объем знаний увеличился еще в несколько раз.
Мы должны успеть и объяснить теорию, и показать, как это применяется к больному на практике, и обсудить спорные вопросы, и проверить уровень знаний. Очень жаль, что за всем этим мы часто не успеваем ближе познакомиться со студентами, поговорить, а потом они убегают на следующие занятия, и учебный день заканчивается.
Медицину нельзя сводить только к сумме каких-то знаний и умений ими распоряжаться. Не получится просто наложить контуры заболеваний, построенные в нашем сознании, на больного и получить в результате готовый диагноз. Человеческие качества врача, которые лежат вне научной плоскости, чрезвычайно важны для его успешной работы. Как он будет работать с больным? Сумеет ли он найти к нему подход, какой-то ключик к его характеру?
Года три назад ко мне пришли с камерой ребята, заканчивавшие институт, и сказали: «Александр Викторович, давайте поговорим, можно?» – «Давайте».
Мы говорили на вроде бы отстраненные темы, на самом деле имеющие прямое отношение к врачебной работе – об искусстве, еще о чем-то, и как это соотносится с нашей профессией. Нам было очень хорошо, интересно, и они сказали: «Как жалко, что мы никогда раньше так не говорили!». Времени не хватает. Появляются новые учебные дисциплины и поджимают терапию. Мы ворчим, конечно, но понимаем, что это необходимо.
― Можно ли вашу работу назвать служением?
― Эта работа не отпускает никогда. Никогда не можешь почувствовать, что пришел домой – и все позади. Мобильный телефон ты никогда не имеешь права выключить, звонки бывают часто.
― И ночью звонят?
― И ночью. Звонят еще иногда так, что ты говоришь: «Ты уже что-то принял, хорошо, вызови 03. Пойди, дверь открой на площадку, приоткрой и иди ложись. Лежи, а мы с тобой будем говорить». Конечно, бывают такие случаи. Это нормально, а иначе какой же ты врач?
В других профессиях, наверное, тоже ночами сидят и думают, но здесь ты чувствуешь более жесткую ответственность за человека, и это непросто. Стараюсь привить такое отношение студентам, но это прививается не словами, а собственным примером.
Беречься надо, но иногда нельзя
― Какие лекарства из появившихся вам кажутся наиболее важными?
― Конечно же, это антибиотики – не знаю, что бы мы без них делали. Гормоны. Психотропные препараты – раньше ведь кроме валерьянки особо и не было ничего. Антиаритмические средства тоже очень важны, противоопухолевая терапия.
― Считается, что проблема высокой смертности от сердечно-сосудистых заболеваний характерна для большинства развитых стран.
― Зачастую люди живут неправильно: физической культурой занимаются мало, питаются неправильно.
― Сейчас, по-моему, все поголовно только и делают, что занимаются бегом и ходят на фитнес.
― Ну, не все, конечно, но многие. Я думаю, что это должно сыграть какую-то положительную роль. Слишком много негативных факторов: проблемы с экологией, неправильное питание, переедание, побочное действие медикаментов. И конечно, то, что свойственно только человеку – это депрессии. Очень разные по природе, очень разные по проявлениям, они способствуют развитию очень разных болезней – как и безверие, между прочим.
Религия на Западе умирает. Приехали мои друзья из Германии, говорят, что в наши церкви православные еще более-менее люди ходят, а в костелах, в кирхах – пусто. Это свойство «цивилизованного» мира, потому что жизнь в нем устроена не по законам Божьим.
От этого у человека возникает подспудное ощущение, что он живет не так. Эта проблема давит, давит, распространяется вокруг, а потом вблизи оказывается какой-то сосудодвигательный или дыхательный центр – и, как результат, возникает гипертония.
― Очень много людей, особенно мужчин, в достаточном молодом возрасте умирают от сердечно-сосудистых заболеваний. ..
― Вспоминаются строчки из Давида Самойлова, с которым мы были хорошо знакомы:
И что порой напрасно
Давал страстям улечься
И что нельзя беречься,
И что нельзя беречься.
Беречься надо, а иногда нельзя. Когда человек с гранатой встает из окопа, ему уже нельзя беречься. И в других случаях нельзя – когда, например, врач идет к заразному больному. А вот по глупости не нужно самому ухудшать свое состояние.
Простейший пример: подросток только что выздоровел от гриппа, пошел в школу и принял участие в кроссе. Могут быть осложнения на сердце, и он сам должен понимать, что ему стоит поберечься. Неподготовленный, физически не развитый молодой человек внезапно сам себя подвергает значительной физической нагрузке: друзья уговаривают его поплавать с аквалангом, а он не умеет правильно в нем дышать, его этому не учили.
В таком случае можно и нужно себя поберечь. А если чья-то жизнь в опасности или речь идет об идеалах, которые значат для тебя больше, чем жизнь, то беречься не получится.
Я искал родственную связь с Феофаном Затворником
― Какой главный урок вы усвоили от родителей?
― Родители оказали на меня колоссальное влияние, но очень трудно формализовать то, что усвоено в семье… Я вспоминаю, как мама говорила, что дома, в семье человек должен проявлять максимальную воспитанность, максимальную бережность к другим, максимальную осторожность, потому что, придя домой, человек очень часто расковывается, распоясывается и позволяет себе то, что он снаружи никогда бы себе не позволил. Я часто вспоминаю об этом. Дома надо быть очень внимательным к своим близким. Это очень важно.
– Кто-то из семьи у вас был связан с медициной?
– Мои родители не имели никакого отношения к медицине. Мама закончила автодорожный институт, но была библиотечным работником, трудилась библиографом в отделе истории науки и техники Центральной политической библиотеки. Она была из семьи священника, а в ту пору такие люди были лишены некоторых прав.
Совсем уж тяжелые репрессии маминой семьи не коснулись, но уже в возрасте шести лет она услышала страшное словосочетание «концентрационный лагерь». Дедушку, который был священником, арестовали в 1918 году. Его звали отец Александр Раевский, имя мне дали в его честь. Спасло дедушку то, что его жена Татьяна Ивановна Русакова (Говорова по матери) вспомнила, что начальник или замначальника Тульской ЧК пел у деда в церковном хоре в храме Знамения Божьей Матери на оружейном заводе где-то в Заречье. Также дедушка был настоятелем храма Никиты Мученика в центре Тулы.
Отец мой был из москвичей. Родом, впрочем, он был из-под Полтавы –– вот откуда такая фамилия. Отец происходил из большой семьи, где было пятеро детей. Отслужив в армии, он остался в Москве военнослужащим. У мамы было пять сестер. Старшая из них, Галина, поступила на медицинский факультет Московского университета, будущий медицинский институт. Впоследствии она стала профессором, довольно крупным кардиологом – была одним из основоположников изучения инфаркта миокарда у нас в стране. А мужем ее был Евгений Михайлович Тареев (знаменитый советский хирург – прим.ред).
― В честь него названа клиника внутренних болезней?
― Да, он ее возглавлял. Он был Героем Социалистического Труда, трижды лауреатом Государственных премий. При этом он был из религиозной среды – его отец, Михаил Михайлович Тареев, был известным богословом, преподавателем Московской духовной академии, философом, вечным оппонентом Павла Флоренского.
У Евгения Михайловича было еще два брата, но они по специальности были техниками. А сам он был одним из «последних могикан» нашей великой русской клиники внутренних болезней. Конечно, и сейчас существуют хорошие врачи, но нынешние терапевты больше склоняются к какой-то одной дисциплине.
Скажем, я больше тяготею к кардиологии, кого-то больше занимает нефрология, то есть болезни почек, у кого есть интерес к пульмонологии. А эти «последние могикане» как-то могли объять все целиком, у них хватало уровня и широты познаний, чтобы усвоить уже тогда невероятно обширный объем медицинских знаний в клинике внутренних болезней.
― О более далеких ваших предках что-нибудь известно?
― Я уже упомянул, что моя прабабушка по материнской линии носила фамилию Говорова. Когда я стал изучать духовную литературу, то подумал, что святитель Феофан Затворник, который тоже носил эту фамилию, из тех же мест, что и она – Елец, Орел, Тула. Может быть, я каким-то образом связан с ним родством?
Я попробовал разыскать эту связь, но у меня ничего не получилось. Тогда я остановился, подумал, что мне не к лицу искать отдаленную связь со святителем Феофаном, даже если она существует. Кто я по сравнению с ним?
Но мои друзья были заинтригованы этой историей и помогли мне.
Педиатр Наталья Геннадьевна Ушакова нашла в интернете моего прапрадеда – отца прабабушки Натальи Владимировны Говоровой. Он был священником, и звали его Владимир Васильевич Говоров. Он был настоятелем храма в усадьбе Тургенево (не Спасское-Лутовиново, а именно Тургенево; там сейчас музей). Помимо священнического служения, он еще писал стихи.
Современники говорили: «У нас замечательных литераторов в Тульской губернии двое. Про Ивана Сергеевича Тургенева мы не говорим, но отец Владимир тоже знатный стихотворец». Кроме того, он был членом Императорского Русского географического общества, которому недавно исполнилось сто лет. Он был принят туда почетным членом за то, что составлял прогнозы погоды по Тульской губернии – как он их обнародовал, правда, неизвестно. Вот такой разносторонний был человек.
– Что такое для вас дружба?
– Вспоминаю случай, когда я в десятом классе был влюблен, как полагается, и спросил: «Как ты думаешь, что такое любовь?». Девушка без запинки сказала: «Взаимная симпатия двух сердец». Она взяла это определение из какого-то календаря. С вопросом о дружбе то же самое – это взаимное расположение, взаимный интерес, взаимное согласие в принципиальных вопросах.
Нельзя отрицать роль Сталина в Победе, но и репрессии не выкинешь
– Ваше детство пришлось на военные годы…
― Да. Удивительно, но я помню бомбежки, помню синие лампочки. Помню радио – черную тарелку, из которой по утрам играли не известный гимн Советского Союза – его еще не было, и не «Интернационал», который был партийным гимном, а «Вставай, страна огромная!». Конечно, все слова я знал с двух-трех лет, как и все мое поколение.
Совершенно отчетливо помню голос Левитана и слова из сводки Информбюро, одни и те же изо дня в день: «На Волоколамском направлении продолжаются ожесточенные бои». Волоколамское направление – это Москва. Подвиг 28 героев-панфиловцев – это было тогда же. Стояли насмерть, сдерживали и сдержали. И даже если их было не 28, а больше – скажем, 128 – какое это имеет значение? Они полегли, они не пустили фашистов к Москве. Это святое.
Помню, как зимой 1941–1942 года лопнули трубы от очень сильных холодов, хлестала вода, и стало страшно холодно. Напротив разбомбили дом, он потом лежал в руинах примерно до 1950-го года. Мы с мамой пошли туда, набрали кирпичей, отец сделал из них печку, трубу вывел в форточку – и мы топили эту печку, но все равно было холодно. Спасло нас то, что одна из моих тетушек пригласила нас к себе, и мы эту зиму пережили.
Помню, как после Курской дуги через Москву шли пленные немцы. Было лето, жарко, я раскапризничался, мама меня увела, и я не видел эту колонну, но этот день я помню очень хорошо.
Помню первый салют, это тоже был 1943 год. Я тогда жил на даче Евгения Михайловича Тареева в Загорянке. Все взрослые вышли и смотрели в сторону Москвы, думали, что увидят салют, – но, конечно, не увидели ничего. Потом таких салютов было много: шла лавина наступления на Запад, наши брали город за городом, и за вечер было иногда до пяти-семи салютов. Взяли более или менее крупный город – салют! Через полчаса опять песня «Широка страна моя родная», Левитан, и опять салют!
День Победы тоже помню. Ночью объявили, что подписана капитуляция. Освещенный подъезд – уже не было затемнения. Люди, выбегающие на площадку, потому что дома невозможно было усидеть. И весь этот день салют.
― Следующий этап в истории – после смерти Сталина, «оттепель».
― После смерти Сталина у многих было ощущение, что стало светлее. Его похороны я тоже прекрасно помню: жуткая лавина, просто людской муравейник на Лубянке и ниже к Театральной площади… Потом был XX съезд, который по нам очень сильно ударил.
У меня была своя эволюция взглядов на личность Сталина. Сначала полное принятие генеральной линии партии, потом колебания, связанные с осуждением. Потом появились общие тенденции к какому-то обелению. Позже, наконец, у меня сложилось свое совершенно четкое впечатление, что это личность, которая никогда не получит однозначной оценки в истории.
На совести Сталина много плохого, и в то же время на его боевом счету есть очень серьезные победы – в том числе разгром ленинской гвардии (простите, кто не согласен со мной, кто считает, как троцкисты, что Россия – хворост для топки революции). Невозможно отрицать роль Сталина в победе в Великой Отечественной войне – но в то же время коллективизацию и репрессии тоже не вычеркнешь из памяти.
― Вы проводили экспертизу последней истории болезни Сталина?
― Да, по просьбе руководства Центрального государственного архива. В 2003 году, к 50-летию со дня смерти Сталина готовилось к печати какое-то издание, но оно так и не вышло, не хватило средств. До сих пор появляются какие-то книги, проводятся исследования с целью выяснить истинную причину смерти Сталина – убийство это было или нет.
После изучения документов я пришел к однозначному выводу. Я держал в руках эту историю болезни, которую и историей болезни-то в современном понимании назвать нельзя. Это были скрепленные скоросшивателем или скрепкой листы, на которых шли записи каждые 15, 20 или 30 минут. Писали дежурившие сестры, врачи; туда вносились решения консилиумов. Видно было, как все эти люди волнуются, как они повторяют одно и то же, как дрожат руки, меняется почерк. Теоретически, конечно, можно подделать любую историю болезни, но именно так не подделаешь. Действительно, это был тяжелейший инсульт, давление, которое не снижалось, потому что снизить его было нечем, лекарств не было.
Заинтересовавшись здоровьем Сталина, я изучил и его историю болезни из архива партии, датированную 1926 годом. Сами бланки, видимо, были старые, дореволюционные, потому что там была такая графа – вероисповедание. У Сталина написано: православный. Интересно, он это искренне написал или сострил?
Как молодежь мы были проще: сказали учить – учим
― Вы сразу выбрали медицину или были какие-то другие варианты?
― Со стороны кажется, что при такой семье, когда тетя и дядя медики, и выбора-то особого не было, но это не так. В юности я увлекся ядерной физикой. Меня очень интересовала атомная бомба, я много читал на эту тему. Тогда это было на слуху: совсем недавно взорвали первую ядерную бомбу, затем водородную. Хотя школу я закончил с золотой медалью, особенной любви к точным наукам у меня не было, и вскоре я понял, что мне лучше не соваться в эту область.
Любовь была к литературе, и я собирался учиться на журналиста. К тому же, я уже тогда пробовал писать какие-то стихи. Но потом понял – уже тогда, в 1956 году – что писать как журналисту мне придется о том, что «надо», а не о том, что я сочту нужным и интересным, и я оставил мысли о журналистике. Отпали и мысли о «серьезной» филологии: сравнение каких-то древнеболгарских единиц словесности с древнерусскими показалось очень скучным.
В институт с золотой медалью принимали без экзаменов, после собеседования. Его я прошел совсем без блеска. Меня спросили: «Какие предметы вы любите?» Я назвал литературу, а дальше задумался, потому что назвать историю любимым предметом в нашей тогдашней советской редакции я не мог. Назвал физику, и мне задали вопрос – что такое черный свет? А я до сих пор толком не знаю, что это.
Потом меня спросили, какого последнего представителя критического реализма я знаю. Стал думать, кто там? Тургенев? Нет, позже, конечно. Горький? Это уже основоположник социалистического реализма – не то. Мне подсказали – Короленко. Короленко я, конечно, читал кое-что, но мало: «Дети подземелья», маленький отрывок из «Истории моего современника». Потом что-то по-английски спросили, я что-то сказал, и меня приняли.
Я считаю, что все эти вопросы при поступлении не могут выявить главного критерия отбора будущего медика – способности к состраданию, жалости.
За год до того, как я окончил институт, в апреле 1961 года, Гагарин полетел в космос. Это на меня произвело большое впечатление, и неравнодушие к этой области человеческой истории у меня так и осталось до сих пор. Немного позже, в 1963 году, я был очень близок к тому, чтобы пойти работать в Институт космической медицины.
«Звездочки» дают космонавтам недаром: и опасно, и страшно, и выносливость должна быть колоссальная. Почему это нравится? Мне вот непонятно, как это может не нравиться – такое настоящее это дело.
― Куда вас распределили после окончания института?
― У меня не было особых трудностей, потому что, начиная с пятого курса, выбрали некоторых ребят, стали преподавать язык, готовить для работы врачами за границей. Этого так и не случилось, но зато участники этой группы сразу попали в ординатуру.
― Вы помните тот момент, когда вы внутренне почувствовали, что сделали правильный выбор? Что медицина – это ваш путь?
― Медицинское образование построено очень разумно: ступенька за ступенькой, медленно-медленно тебя подводят к больному – немножко поухаживать, протереть, вынести утку. Знакомство с анатомией начинается с трупов. Первые проблески настоящей медицины случаются на третьем курсе, а с четвертого становится по-настоящему интересно.
Во время учебы мы это особенно не анализировали, а вот современная молодежь все анализирует, они прагматики… Знаете, меня поразил ответ вратаря Льва Яшина на вопрос, в чем отличие спортивной молодежи его времени от нынешней. Яшин сказал: «Мы были проще». Это очень правильно.
У нас так и было: нам сказали «целина» – значит, целина. Сказали это учить? Это и учим. Без размышлений, зачем это нужно. Только топографическую анатомию я не мог заставить себя учить – это только хирургам нужно, а я уже понимал, что хирургом не буду.
Возможно, мне скажут, что простота может быть хуже воровства, но для общества, наверное, лучше, чтобы его члены были проще. В то же время, обществу нужно, чтобы были мыслящие люди. Бывает, что на шестом курсе подходит студент и говорит: «Александр Викторович, меня в следующем семестре у вас не будет, я уйду из медицинского института, мне интересно другое». Тогда я говорю: «Я не осуждаю вас, я в чем-то даже рад, потому что меньше будет одним плохим врачом, а ваша профессия приобретет хорошего специалиста». Но это бывает редко.
― Мне кажется, важно воспитывать критический взгляд не только на себя, но и на окружающий мир.
― Любой воспитатель должен обладать мудростью, чтобы найти баланс между закладыванием основ и критическим отношением к себе и миру. Возвращаясь к теме любви и жалости к ближнему, скажу, что воспитывать нужно в том числе и религиозные чувства – причем, с такого возраста, чтобы потом не оказалось поздно.
Недавно мы все наблюдали неприятие, даже некую ненависть к «Основам православной культуры», характерную для известной части нашего общества. А ведь давным-давно, еще в 988 году был найден ответ на вопрос, в чем основы нашей психологии, нашей национальной идеи, и если хотите, смысл существования нашей страны. Наша основа основ – это православие.
Врачи с большой буквы
― Расскажите о ваших учителях
― Среди учителей надо прежде всего выделить терапевтов и кардиологов, хотя и другие учителя были прекрасные: по нормальной анатомии ассистент Владько, по пропедевтике внутренних болезней Ксения Ивановна Широкова…
На первом месте среди имен учителей для меня стоит имя Владимира Никитича Виноградова. Все мы, кто жил и работал в его эпоху, считаем себя виноградовцами, хотя работали мы при нем очень недолго. Начиная с лекций, которые мы слушали, и кончая моментом его ухода, это было пять лет – четвертый, пятый, шестой курс и два года ординатуры, когда уже были его обходы, и мы уже понимали, кто перед нами.
Виноградов был представителем традиционной русской медицины, основанной на тончайшем наблюдении за больным. К каждому пациенту был индивидуальный подход – это продолжалась линия Г. А. Захарьина. Научная линия стала продолжением линии С. П. Боткина. Этих врачей часто пытались противопоставить друг другу, что неправильно. А. П. Чехов говорил: «В России сейчас два великих терапевта – это Захарьин и Боткин. Из них я Захарьина уподобил бы Толстому, а Боткина – Тургеневу».
Еще один из великих терапевтов того времени – А. А. Остроумов. Основоположник отечественной кардиологии Дмитрий Дмитриевич Плетнев говорил, что вся наша клиника внутренних болезней стоит на трех основателях: Боткине, Захарьине и Остроумове.
Владимир Никитич Виноградов был, прежде всего, Врачом с большой буквы. После него остались тоненькая книжечка научных трудов и огромная школа, которая виртуозно умела обращаться с больными и лечить их.
Про него существует масса интереснейших историй. Когда заболела мадам Черчилль, прилетевшая во время войны в Москву как политический деятель, то Сталин, личным врачом которого был Виноградов, послал ее к нему. Владимир Никитич провел с ней около трех часов. Она вышла оттуда совершенно потрясенная и сказала, что больше никогда ни к какому другому врачу в Европе не пойдет, и позже несколько раз прилетала в Москву к Виноградову.
Когда мы с ним общались, он был, конечно, уже не таким, каким был в расцвете своей деятельности, ведь он пережил арест и заключение, которое продолжалось около двух месяцев. Будучи арестованным по делу врачей, он все подписал сразу, потому что понимал, чем грозит отказ: у одного из наших профессоров после допроса был сломан нос. Он подписал, что он шпион – английский, японский и прочее. Сам он рассказывал: «Я сидел, читал. Потом ко мне пришли и сказали: «Владимир Никитич, вы свободны. Мы вам верим, как раньше».
Стоит упомянуть нашу факультетскую терапевтическую клинику – старейшую терапевтическую клинику в России. В свое время ей руководил Максим Петрович Кончаловский, брат художника Петра Кончаловского. Там учились и работали очень многие из известнейших врачей, в том числе Евгений Михайлович Тареев.
Когда арестовали Виноградова и почти весь подъезд профессоров медицины, в котором жил Тареев, он был готов к аресту. Предупреждал семью, говорил, что арестованные врачи ни в чем не виноваты. Его поставили на место Владимира Никитича Виноградова – заведовать этой клиникой. Он был расстроен, чувствовал себя очень неуютно, но не мог ослушаться.
Когда 10 апреля поздним вечером прозвучало сообщение по радио о том, что дело врачей прекращено, все они амнистированы и реабилитированы, Евгений Михайлович постарался как можно быстрее забрать свои вещи из клиники, потому что понимал, что Владимир Никитич утром придет. Он успел, собрал все вещи, и с двумя портфелями спускался по лестнице со второго этажа, когда встретил поднимающегося навстречу Виноградова.
Как они посмотрели друг на друга, я не знаю, но оба они были чрезвычайно мудрыми людьми и понимали силу обстоятельств, которые их поставили в это шекспировское положение – друг против друга. Не знаю, что они сказали друг другу, и вообще сказали или нет, пожали друг другу руки или нет, но на даче у Евгения Михайловича Виноградов со своей женой Ольгой Федоровной появлялся.
Я как-то застал такую встречу – они были подчеркнуто внимательны друг к другу, вежливы. Закончил Виноградов это свидание такой замечательной фразой: «Я льщу себя надеждой, дорогой Евгений Михайлович, что встречи наши будут продолжаться». Так что вражды между ними не было.
Когда я понял, что пойду в терапию, то нужно было ходить в кружок, чтобы подготовить себя лучше, чем по лекциям. Я начал с пропедевтики у профессора Василенко, тоже великого терапевта и одного из фигурантов дела врачей. Дядя Женя сказал мне: «Знаешь, иди в факультетскую терапию к Владимиру Никитичу». Не сказал, почему, не сказал, что это великая клиника – а она действительно великая.
Я пошел и слушал лекции Владимира Никитича – это всегда было особенное событие, слушать их приходил весь состав кафедры. Он волновался, готовился, репетировал, в этот день больше ничего не делал – и это на склоне лет. Я никогда в жизни не забуду, как сидел где-то на втором ряду, записывал, а он подходит ко мне и говорит: «Запомните, – и смотрит грозно, – что абсцесс легкого есть следствие недолеченной пневмонии!» И трясет пальцем у меня перед носом. Я был в ужасе, но запомнил это до сегодняшнего дня.
Он привык всегда заканчивать лекции под аплодисменты. Как у него получалось? Один из наших профессоров Абрам Иосифович Сыркин, рассказывал: «Я помню, как он читал лекцию о раке желудка. Прогноз плохой. Думаю, какие здесь могут быть аплодисменты? А Виноградов сказал так: «Когда наступят последние дни, и вы поймете, что сделать что-то радикальное вы уже не сможете, вы должны по крайней мере сделать все, чтобы облегчить самочувствие больного, снять боли, утешить его, дать ему немножко надежды. Чтобы больной умер, благословляя врача». Аплодисменты, и он уходит».
На обходы Владимира Никитича собиралась вся клиника. Ни в коем случае нельзя было подглядывать в историю болезни – надо было все знать наизусть. Строг он иногда был неимоверно. Первый обход в моей жизни – я ему докладываю о больном с легочной патологией. Он говорит: «Скажите, ваш больной курит?».
Мне так стыдно, я чувствую себя виноватым, что он курит, и, жалко улыбаясь, говорю: «Курит, Владимир Никитич». А он мне: «Улыбаетесь? Вы у меня поулыбаетесь! Вы у меня вылетите из клиники!».
В то же время он остановил меня, мальчишку, в коридоре и поздравил с первой статьей в журнале «Терапевтический архив». Я думал, что он и знать не знает, кто я такой! Сказал: «Поздравляю вас, вчера на редакционной коллегии журнала «Терапевтический архив» утверждена к печати ваша статья. Поздравляю».
Бывало, что врач не мог доложить как следует, анамнез был собран плохо, и тогда Владимир Никитич начинал спрашивать сам. Мы стояли вокруг и слушали, как он это делает – со вниманием ко всем деталям, к каждой мелочи. Иногда случались настоящие скандалы из-за того, что кто-то позволил себе посмотреть или проконсультировать больного в то время, как идет работа в палатах. Ходят басни, что он рвал плохо написанные истории болезни, но я не думаю, что это правда.
Виноградов был очень строгим, но своих он так защищал! Утром в понедельник он приносил охапку журналов для своих аспирантов, вызывал их и давал им читать. Это было очень ценно, ведь интернета не было и в помине, а иностранные журналы выписывать быть нельзя. Когда кому-то нужно было помочь с жильем, он надевал Звезду, ехал куда-то и возвращался с ордером. Он добился, чтобы на Большой Пироговке сняли трамвай, который будил больных по утрам.
― Чье имя вы бы назвали следующим после Виноградова?
― Имя Виталия Григорьевича Попова. Это был человек огромного роста, обладавший своеобразной мужской красотой. Родом он был из провинции, и это был настоящий мужик в самом положительном смысле этого слова. Он был учеником Дмитрия Дмитриевича Плетнева – основоположника отечественной кардиологии, судьба которого была очень трагичной. Дмитрий Дмитриевич руководил нашей клиникой с 1917 по 1922 год.
Потом, благодаря огромным врачебным знаниям и таланту, стал врачом тогдашней элиты. Из-за придворных интриг он был репрессирован, проходил по бухаринскому процессу 1938 года. Его обвинили в убийстве Горького, Менжинского и еще кого-то и дали 25 лет. При подходе немцев к Орлу по постановлению Государственного комитета обороны во главе со Сталиным был расстрелян 161 человек. Среди них был и Дмитрий Дмитриевич Плетнев.
Виталий Григорьевич Попов – ученик Плетнева, воспитанник той же факультетской терапии. Он пошел на фронт и попал в плен осенью 1941 года. Он не ушел с отступающими войсками, а остался с ранеными, больными. В плену он провел все четыре года войны, вел себя там геройски – не только лечил людей, но и давал документы умерших здоровым, которым грозил расстрел. Так он спас очень многих людей. Освободили Виталия Григорьевича американцы, и это могло привести к серьезным последствиям, но Владимир Никитич Виноградов взял его к себе.
Это был Врач с такой большой буквы, что больше и быть не может. Он вобрал все лучшее, что было в школе Виноградова. Виталий Григорьевич вел у нас кружок раз в неделю. Он очень любил лечить больных, был прекрасным психологом и тончайшим диагностом. Он разговаривал с нами как с равными, иногда позволял себе крепкое словцо. Помню, я когда-то не сумел выслушать порок и позвал его: «Виталий Григорьевич, не могу услышать, послушайте, что здесь». – «Да что ты, не слышишь таких вещей!» Так стыдно было! После этого я слушал, слушал.
Я успел поработать с Виталием Григорьевичем десять лет, не считая посещения его кружка. Они с Владимиром Никитичем были инициаторами того, что больных с тяжелым инфарктом миокарда, осложненным кардиогенным шоком, стали госпитализировать. До этого было принято оставлять таких больных дома, их боялись тронуть.
Думаю, что автором этого нововведения был Виталий Григорьевич, а Владимир Никитич, как человек, остро чувствующий все новое, поддержал его. После этого количество летальных исходов сразу сократилось в три раза. Это была первая советская кардиореанимация. За нашей клиникой очень быстро, в течение полугода, последовали Мясниковская клиника, 59-я больница, П. Е. Лукомский и другие.
Клиника Виноградова была очень новаторской. Наряду с особым вниманием к больному, Владимир Никитич очень активно вводил все новое. Первая бронхоскопия в клинике внутренних болезней – Виноградов. Первая гастроскопия – Виноградов. Первое зондирование сердца в терапии – Виноградов. Первое применение пенициллина при инфекционном эндокардите – Виноградов. Такой он был человек – и новатор, и консерватор одновременно, необыкновенная фигура.
Виталий Григорьевич Попов впоследствии ушел из клиники, стал одним из ведущим кардиологов IV управления, получил Звезду Героя, но своих он никогда не забывал. Когда я приходил туда к ним, он расплывался, целовал: «Ты же из наших, виноградовских». Настоящий мужчина, настоящий ас своего дела, потрясающий врач.
― Кого еще вы бы назвали в числе настоящих учителей?
― Я бы хотел упомянуть профессора Абрама Львовича Сыркина – это тоже виноградовец, ученик самого Владимира Никитича, а также Виталия Григорьевича Попова, и мой учитель. Это была виноградовская школа в самом лучшем виде – внимание к больному, глубина осмысления, внутренняя дисциплина.
Я никогда не забуду случай, когда у одной больной произошла клиническая смерть. В тот день, когда все это случилось, Абрам Львович остался на ночь сидеть около нее. Я пришел утром, больная жива, все стало лучше. Когда я собрался уходить, Абрам Львович мне говорит: «Александр Викторович, вы не хотели бы сегодня повторить мой вчерашний день?». Вот так нас воспитывали.
Вера Георгиевна Спесивцева, профессор Смоленский, профессор Данилюк… Вспомнить можно многих крупных специалистов, заведующих кафедрами.
Портреты людей с чертами личной святости
― Расскажите о людях, чьи лица мы видим на портретах у вас на стенах. Почему они для вас дороги?
― Все эти портреты висят здесь среди икон, и их объединяет то, что называется святостью. Отец Сергий Желудков говорил о таких людях: «Это человек с несомненными чертами личной святости». Иногда эти черты не слишком бросаются в глаза, но они, с моей точки зрения, присутствуют у каждого из представленных здесь.
Вот моя жена. Валентин Григорьевич Распутин с его милующим, жалеющим, сострадательным, добрым сердцем – конечно, ему здесь нашлось место. Это великая княжна Ольга – расстреляна в Ипатьевском доме. Ее брат, царевич Алексей.
Оля Романова – девушка, которая жила рядом с «Норд-Остом» и побежала туда, как только поступили сведения о захвате заложников, уговаривать этих захватчиков отпустить хотя бы женщин и детей. Ее жестоко убили. Святая? Святая.
Женя Родионов, крестик не снявший – святой? Святой. Он до сих пор не канонизирован по ряду обстоятельств, но народ его почитает как святого, икона его есть.
Любовь Васильевна, мама.
Мой друг Леонард, за правду, за свое понимание лучшего в судьбе своей Родины получивший срок. Прав он был или не прав, но он был последователен.
― Одри Хепберн и Чехов тоже здесь?
― Да. Одри Хепберн среди святых не только потому, что она прекрасный человек, замечательная обаятельная актриса, а потому что она в 50 с лишним лет поехала в Африку с миссией. Сочли, что из ее уст будет особенно весом призыв жертвовать средства голодающим детям.
Увидев этих голодающих, она больше пятидесяти раз потом ездила туда и выступать, и просто как член этих благотворительных отрядов. Облучилась бешеным африканским солнцем, и умерла от рака кишечника. Святая? Святая. Кто-то сказал на ее похоронах, что у Бога появился еще один ангел. Как здесь не быть ее портрету?
Антон Павлович Чехов – вроде и не святой, но очень сильно любимый. Он психически был очень необычным человеком: настолько сострадал людям, что без слез невозможно ни читать его произведения, ни смотреть спектакли по его пьесам.
Елизавета Федоровна – понятно, почему она святая. О святости доктора Федора Петровича Гааза тоже можно не говорить, как и о святости митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна. Кто еще обладал такой любовью к России?
Отец Рафаил (Берестов) – святой человек по поведению, очень смелый, иногда излишне резкий в адрес тех, в адрес кого не надо было быть резким.
Старец Кирилл (Павлов), Герой Советского Союза, которого мне посчастливилось лечить.
Отец Геннадий Огрызков, настоятель храма Малое Вознесение – какой любвеобильный священник! Никогда никого не прогнал, не отказал, хотя ему было очень тяжело – с его больным сердцем. Мы познакомились после его первой клинической смерти, которая была еще в Брюсовском переулке. Замечательный человек.
Это старец Николай Гурьянов с котом Липой на руках. Говорили, что кот умер, его выбросили на помойку, а отец Николай его оживил.
Святейший Патриарх Алексей II, с которым мне довелось немного пообщаться. Он произвел впечатление очень мудрого человека. Никогда не забуду, как он молился 3 октября 1993 года перед Владимирской иконой Божьей Матери, которую перенесли в Елоховский собор – так, что в конце потерял сознание.
Отец Иоанн Крестьянкин – я много читал и слышал о нем, о его бесконечной любви.
Недавно канонизированный Евгений Сергеевич Боткин – расстрелянный лейб-медик, который не ушел от своих подопечных, принял смерть добровольно. Канонизирован он большими стараниями профессора Александра Григорьевича Чучалина, главного пульмонолога, православного человека. Не нужно надолго откладывать и канонизацию других слуг, погибших в Ипатьевском подвале – горничной Демидовой, лакея Труппа, повара.
― Вам часто встречаются такие люди – с чертами личной святости?
― Встречаются, и их не так мало, к счастью. Например, в усадьбе Тургенево я столкнулся с двумя совершенно замечательными людьми – это мать и дочь. Они составляют синодик священнослужителей Тульской губернии от незапамятных времен до сегодняшнего дня. Вышло уже четыре тома, каждый страниц по 800-900, очень хорошо изданы.
Когда мне подарили первые два тома, привезенные оттуда, я подумал, что есть какой-то архивный отдел, который этим занимается. А на самом деле это две женщины – учитель Тамара Владимировна Георгиевская и ее дочка Мария Витальевна, она художница. Они изучают данные архивов, а ведь там упомянуты тысячи и тысячи священнослужителей.
Я там нашел и своих предков. Им никто не помогает – ни гражданские власти, ни Церковь. У них нет спонсоров – они все делают за свой счет. Я говорил Тамаре Владимировне, что она уже не только заслужила церковные ордена, но как раз и показывает пример человека с несомненными чертами личной святости.
Я зашел в храм и почувствовал, что не надо никому ничего объяснять
― Какие качества в людях вы считаете наиболее ценными?
― Максимальную порядочность в отношениях. Трудолюбие. Честность.
― На ваш взгляд, что происходит с этими качествами – порядочностью, трудолюбием, честностью – в современном мире? Вы их сегодня меньше видите вокруг себя?
― Очень трудно оценивать общество, в котором живешь. Раньше время было другое, требования были другие. Если вспомнить недавние примеры из армейской жизни, когда человек вызывает огонь на себя, когда 9-я рота противостоит в ущелье противнику, имеющему значительное численное преимущество – ведь никто их специально не учил, не назидал! Этому учит весь строй жизни.
Я очень хочу надеяться, что мы все-таки главное не теряем. С моей точки зрения, важно то, что сказал недавно Святейший Патриарх на освящении храма Александра Невского (кажется, это было в МГИМО). Он сказал так: «По-видимому, Россия будет последней страной, которая будет защищать христианство в мире».
Не православие, христианство. Это очень серьезная фраза, очень глубокая, которая очень ко многому обязывает.
Отец Кирилл (Павлов), которого я долгое время лечил вместе с моими друзьями, не раз говорил насчет последних времен в истории человечества: «Я-то не доживу, пожалуй, а вы доживете». Понятно, насколько серьезны требования к тем, кто будет жить в эти времена.
― В вашей жизни был период, когда вы тесно общались с диссидентскими кругами. Что тогда вас не устраивало в мире вокруг?
― Сейчас это все воспринимается несколько иначе, но тогда главное, что не устраивало – это «платок, накинутый на роток». Почему нельзя было издавать и даже упоминать Гумилева? Почему был запрещен «Реквием» Ахматовой? Все это переписывали, перепечатывали на машинке.
Необсуждаемость некоторых этапов истории тоже не устраивала. Диктат партии, ЦК. Но сегодня я понимаю, что такая страна, как наша, может быть только империей, ей можно управлять только жестко. Должны быть поставлены четкие рамки – что можно, а что нельзя, иначе мы начнем рассыпаться на части. От этого никуда не денешься.
― Сейчас у нас разве не жесткое управление страной? Заключенных в тюрьмах у нас сейчас, по-моему, больше, чем когда-либо в истории.
― Отвечу словами А.К. Толстого:
Ходить бывает склизко
По камешкам иным.
Итак, о том, что близко,
Мы лучше умолчим.
Когда началась эпоха перестройки, собирались упразднить главенство партии. Бывшие диссиденты, не буду называть фамилии, говорили: «Что они делают? Нельзя этого делать!». И я понимал, что нельзя. Но случилось то, что случилось. В то время заниматься медициной – это было большое счастье, я был рад, что не стал журналистом или историком.
― Или философом.
― Или философом. Как раньше острили, перефразируя ленинское определение материи по «Материализму и эмпириокритицизму»: материя есть объективная реальность, данная нам в ощущении. К этому добавляли: «Богом».
― Вы помните, как произошла ваша встреча с Церковью?
― Я уже упоминал, что по материнской линии у меня все были священники. В семье вера практиковалась: у меня всегда висела иконочка, привязанная к кроватке, меня учили читать «Отче наш» и «Богородице Дево, радуйся». Я читал, но без каких-либо эмоций. Дома был гимназический учебник «Закон Божий», я его прочел.
В студенческие годы я попал в музей Рублева, который еще не был музеем Рублева. Там был когда-то концлагерь, потом были жилые помещения, потом, тир какой-то, а потом я пришел туда – смотрю, все как-то по-другому, какие новые строения стоят. А в центральном Успенском Спасском соборе стоят эти самые черные доски и сидит очень приятная женщина.
Я говорю: «Можно посмотреть?» – «Можно». Стал смотреть – как баран на новые ворота, конечно. Она сказала: «Может быть, я вам расскажу немножко?» – «Спасибо, расскажите». Она провела первый урок по иконописи. Литературы тогда не было, была только книга Алпатова «Рублев» и Виктор Никитович Лазарев. В церковь заходил, ежась: на пороге постою, свечечку поставлю – и куда-нибудь наружу.
Потом случилась колоссальная трагедия в моей жизни, и я не знал, что делать и куда деваться, потому что выхода не было. Вообще ничего не было. Ходил по улицам после работы, ходил-ходил и набрел на Ордынке на храм в честь иконы «Всех Скорбящих Радость». Была уже глубокая осень. Храмы по будням пустые, там лампадки горят, хор поет. Я впервые почувствовал, что отпустило, что мне не надо никому ничего рассказывать, объяснять.
Я стал потихонечку заходить в церковь, читать «тамиздат». Появились соответствующие знакомые. Потом встретил замечательных людей из диссидентских кругов, но только это были церковные диссиденты. Встретил замечательного священника отца Сергия Желудкова, которого потом лечил. Собственно, так и вошел в Церковь.
Еще одна колоссальная веха – это знакомство со старцем Кириллом (Павловым). Двадцать лет я провел рядом с ним и с моими друзьями – с хирургом Виктором Николаевичем Леоновым, с Анатолием Дмитриевичем Драгавицем, который ему ставил стимулятор, с Виктором Никитичем – это доктор, который в IV управлении его вел. Конечно, от него очень многому старался научиться, так что мне в этом смысле повезло.
― Вас к отцу Кириллу пригласили как врача, или вы пришли сами?
― Как врача, я еще ничего не слышал про этого человека. А он поехал отдыхать в Крым, уже простуженный сильно, и там купался в море, а дело было в сентябре. Получил двустороннюю пневмонию. Мама попросила: «Надо слетать, посмотреть замечательного человека из Лавры, архимандрита». Я сам болел тогда «на ногах» и не хотел лететь, но полетел.
Застал такую картину: в тесной комнатушке лежит отец Кирилл с температурой в расстегнутой рубашке и улыбается. Человек десять в этой комнатушке на него смотрят с ужасом, с тревогой. Надо сказать, что мой приезд был фактически не нужен, потому что его вел очень хороший врач. Он все делал правильно.
Я пожил там некоторое время и улетел, но как-то я отцу Кириллу запомнился, и он позвал меня к себе в Лавру. У него были какие-то вопросы по здоровью. По здоровью мы и поговорили, а потом было чаепитие в келье, разговоры. Он кое-что давал мне читать. Это человек исключительной любви, исключительной доброты, исключительной мудрости.
Я думаю, что дом Павлова в Волгограде – это его дом. Наверное, там было несколько Павловых. Вроде бы, он какое-то время руководил обороной этого дома. Одна моя больная точно помнит, что там на мемориальной доске за стеклом чернильным карандашом в деревянной рамочке было написано: «Здесь держали оборону героические советские бойцы с такого-то по такое-то под командованием Ивана Дмитриевича Павлова». Я не исключаю наличие кого-то еще из гарнизона того дома, кто тоже носил фамилию Павлов.
Отец Кирилл рассказывал мне, что нашел на сталинградских развалинах Евангелие. И, уйдя на фронт неверующим, прочел Евангелие, и все перевернулось: он понял, что он верующий. Он сам говорил, что шел с Евангелием сквозь войну и ничего не боялся.
Его хотели записать в партию, но он понял, что туда ему не надо. Пошел в политотдел и сказал: «Я подожду, я не готов». На него начали кричать, информация о его приеме в партию уже появилась во фронтовых газетах. Грозили: «В десант пойдешь!» В десант – это на броню, до первой пулеметной очереди. Его очень любили, по-видимому, наверху, и в итоге просто перевели в другую часть.
Летом того же года он оказался на Курской дуге, а закончил войну в Вене. В Елоховской церкви, куда он приехал с шинелью, демобилизовавшись, спросил кого-то: «Где здесь на священников учат?» – «Иди в Новодевичий, там первая семинария открылась». Он и пошел.
― Какой храм вы сейчас посещаете?
― Преподобного Димитрия Прилуцкого, который у нас рядом. Он был открыт в том числе благодаря и некоторым моим инициативам. Началось с того, что в 1989-м году ректор Михаил Александрович Пальцев, бывший секретарь парторганизации, вызвал меня и сказал, что он хочет восстановить храм Михаила Архангела, и у него просьба ко мне создать «двадцатку». Инициатива должна была исходить от 20 человек, которые бы подали заявление о том, что хотят отправлять религиозный культ и просят открыть храм для этих целей.
До революции, в 90-е годы XIX века наш храм был часовней для отпевания покойников, поэтому первый притвор такой большой, там стояли гробы. Потом очень быстро пристроили алтарную часть, и он стал храмом Димитрия Прилуцкого, Вологодского чудотворца. В таком качестве просуществовал до 20-х годов.
Потом в этом здании чего только не было: и лаборатория, и кафедра топографической анатомии, и хирургия. Там работал великий русский ученый Владимир Петрович Демихов, который пересаживал первые органы. Это был великий ученый, хотя и неверующий. Мы повесили мемориальную доску в его честь: «В этом храме во время гонений на церковь великий русский ученый В. П. Демихов проводил первые в мире успешные эксперименты по пересадке органов. Вечная память подвижнику науки». Потом была типография, потом была лаборатория нашего курса, и рядом с ней – склад грязного белья и кислородная подстанция.
Мы однажды гуляли с моей студенческой подругой Люсей Соболевой, проходили мимо, и я сказал: «Как было бы хорошо здесь сделать церковь!» Поэтому когда зашла речь о храме Михаила Архангела, я вспомнил о здании этого храма. Ведь здесь все есть: отопление, вода. До этого я был на закладке храма Казанской иконы Божьей Матери на Красной площади, и там было сказано, что лет через пять здесь встанет новый храм.
Подумал, если такими темпами строят храм на главной площади страны, то сколько же у нас это продлится – лет 10–15? А тут уже есть практически готовый храм. Владимир Петрович подумал буквально секунду и сказал: «Хорошо, пускай будет два храма».
Разговор был в декабре 1990-го, а в 1991 году уже открылся храм – очень хороший, очень уютный. Очень быстро выселили оттуда всех. Владимир Петрович сказал: «Побелить – побелю, отремонтирую, а вот уж дальше сами». Полы земляные, покрытые толем, досками. Иконостаса нет – фанерный соорудили как-то. Через полгода уже была первая служба – даже престола тогда еще не было.
Священник, которого сюда назначили, был замечательным. Я знал его много лет, в советские времена он вел кружок по изучению Евангелия. Отец Кирилл Чернецкий, Кирилл Владимирович – бывший врач такого чеховского типа, очень верующий, очень смиренный, кроткий, большой молитвенник. Сейчас сюда приходят настоятель храма Михаила Архангела и священник из этого храма, своего священника нет.
― Чем для вас особенно дорог этот храм?
― Там замечательные иконы. Об одной из них просто невозможно не рассказать. Все знают Державную икону Божьей Матери, явленную в день отречения государя. А эта икона – Иерусалимская икона Божьей Матери, напоминающая Державную. Она пришла к нам с таможни, где ее отобрали при попытке увезти. На ее обороте очень знаменательная надпись: эта икона написана в святом граде Иерусалиме и освящена 9 января 1905 года, – то есть в день расстрела демонстрации рабочих, в день начала русской революции.
Я считаю, что эта икона – благословение Матери Божьей для России на ее Голгофу. Народу в нашей церкви бывает немного, потому что рядом монастырь и большие храмы.
Эвтаназия или хорошее обезболивающее – как найти аргумент
― Вы – человек глубоко верующий. Возникают ли какие-то дискуссии с коллегами на тему науки, веры, души?
― Я думаю, это безнадежно, это спор Остапа Бендера с ксендзом. Одной молоденькой аспирантке, которая никак не поверит в Бога и ощущает по этому поводу какую-то тревогу, я давал почитать разные книги, но пока не получается убедить. Впрочем, если Бог позовет, человек сам придет к Нему.
Знаю одну женщину, которая просто проснулась утром и с удивлением подумала: «Почему я считала, что я неверующая, когда я верующая?» После внезапного осознания себя верующей она тут же пошла креститься.
Недавно наш доктор , говорил про эвтаназию. Я с ним не согласен.
– Сложно вообще найти нерелигиозный аргумент против этого.
― Совсем нерелигиозных людей мало. Отец Сергий Желудков говорил: «Есть малая часть упертых атеистов, не очень большая часть верующих, а в середине – то, что я называю «бог физиков». Они достаточно умны, мудры, они понимают, что что-то там есть, что-то было вначале, первый толчок, Большой взрыв, но дальше этого не идут».
А потом начинается: «А как же Освенцим?», – и пошло-поехало, и спорить с этим очень трудно. «Почему болеют дети?». Ответь-ка, чтобы он понял – про первородный грех, про изначальную телесную поврежденность, распространяющуюся на детей. «Почему, почему такая жестокость? Почему кто-то там согрешил, а расплачивается этот маленький, почему?». Попробуй ответить – не ответишь.
Один умный врач, психиатр Дмитрий Иванович Рагульский, как-то очень хорошо сказал: «Что говорят: эвтаназия, эвтаназия? Очень хорошее обезболивающее, очень хорошее снотворное, немного успокаивающего – и проблема почти полностью снимется».
Пассивная эвтаназия – что это такое? Хорошо, не будем вмешиваться – пускай больной уходит. Вот, скажем, лежит за стенкой больной в реанимации, у него наступает кровотечение, давление падает, и что – врач скажет: «Ну и пусть»?! Или аритмия тяжелейшая, от которой еще час – и уйдет. Пускай уходит?! Нет, врач побежит делать дефибрилляцию, еще что-то.
― При этом у нас очень сложно отказаться от лечения в принципе – особенно это заметно в детской онкологии.
― У меня был случай, когда я был с мальчишкой лет 18-19 с тяжелым врожденным пороком сердца. У него пошел приступ тяжелейшего сердцебиения, которое сердце уже не выносило. Была дилемма: наносить разряд или нет. Мы тогда только начинали это осваивать, но уже получалось, уже знали, что метод потрясающий. Но мы понимали, что с таким сердцем очень велика вероятность, что этот разряд приведет к тому, что сердце зафибриллирует, то есть будут безалаберные сокращения, гемодинамический ноль, выброса нет, остановка. А если не делать, он умрет в ближайшее время от той же остановки.
Мама этого мальчика была рядом, она все понимала. Мне нужно было решать, что делать. Сделаешь – будут мысли: «Да, не надо было!», а не сделаешь, подумается: «А ведь можно было!».
Я стоял-стоял, потом говорю: «Мы все-таки попробуем. Сейчас я приду». Пошел к себе в кабинет на второй этаж в старой клинике и начал просто Богу молиться: «Господи, направь по-Своему, сделай так, чтобы случилось, как надо. Я не знаю, что надо решить. Я не знаю, что сделать. Помоги!». Перекрестился и пошел. Прихожу туда и узнаю, что сердце только что остановилось само. Идет реанимация, но запустить не получается, так и не удалось его спасти. Бог решил забрать парня.
Бог создал человека, чтобы тот разделил с Ним радость
― Хотелось бы поговорить о вашем понимании смерти.
― У отца Сергия Желудкова есть замечательная книга «Почему я христианин?». Он говорил, что есть два типа веры – женский и мужской. Женский тип – принятие без рассуждений. Это как у Твардовского:
Спит герой, храпит и точка,
Принимает все, как есть.
Мужскому надо ответить на самые больные вопросы, иначе он не может никак. На некоторые из них можно ответить только так: «Это сверхразумно». Ты не поймешь, не пытайся, и не такие ломали об это зубы. И потом, это же вера. Здесь всегда было, есть и будет нечто недоказуемое, хотя иногда эта вера бывает в тысячи раз прочнее, чем положительное знание.
― В чем смысл жизни, если она конечна?
― Человеческая природа после грехопадения изменилась, как мы знаем. Адам и Ева были первоначально счастливы в своем неведении, потом вкусили это яблоко – факт это или аллегория, я не знаю, – но Господь сказал: «В муках будешь рожать детей своих». Человеческая природа стала поврежденной. Это несовершенство человеческой природы от рождения и есть причина болезней.
– Вы работаете на грани между жизнью и смертью, на которой одно движение может означать приговор человеку. Как вы справляетесь с этим грузом?
― Для меня наиболее серьезным объяснением болезни и смерти, дающим почву под ногами, стало то, о чем я сказал – эта изначальная поврежденность. Человек рождается в рамках обязательного закона, что он в конце концов состарится и исчезнет. Вопрос, зачем? А для чего тогда все это? Я считаю, что Бог создал человека для того, чтобы тот разделил с Ним радость от созерцания Его творения. «И увидел Бог, что это хорошо» – и, как мне кажется, захотел, чтобы это увидел кто-то еще. Это акт любви, милости, сострадания.
Второе, для чего, как мне кажется, Бог вызвал к жизни человека – это чтобы сделать его некоторым образом Своим со-творцом, поручить кое-что закончить. И смысл человеческого бытия – сделать этот мир, который стал несовершенным, лучше. Поэтому Господь и дал людям величайшее чувство – любовь.
Для этого и живет человек: чтобы любить, чтобы познать Бога и самого себя в тех пределах, которые возможны.
Я не помню, чья эта метафора, когда человек стоит на берегу океана со свечкой в руке темной ночью и пытается описать то, что он видит. Что-то подобное можно сказать о попытках описать Бога.
У Максима Горького Луку в «На дне» спрашивают: зачем люди живут? И он очень быстро отвечает: «А – для лучшего люди-то живут, милачок! Вот, скажем, живут столяры и все – хлам-народ… И вот от них рождается столяр… такой столяр, какого подобного и не видала земля, – всех превысил, и нет ему во столярах равного <…> Так же и все другие… – для лучшего живут! Всяк думает, что для себя проживает, ан выходит, что для лучшего!». То есть такое совершенствование, возрастание, восхождение.
Я думаю, если бы был известен однозначный ответ на этот вопрос, мы бы все его знали.
― Но ведь смерть – это всегда трагедия, потеря. Сам Христос плакал, когда услышал о смерти своего друга Лазаря.
― Как Человек – плакал. Потому что человек и должен плакать, когда слышит о смерти, о конечности жизни – это нормально. А если он не плачет – он чучело бесчувственное.
― Или пока еще находится в крайней стадии шока. А ваша жизнь была в опасности? Были у вас такие моменты, в которые вы понимали, что кажется, все?
― Очень ярко и очень твердо помню один момент, когда я гулял маленьким мальчиком, дошколенком. В Москве еще была война, а я пошел на улицу, что вообще не очень поощрялось. Стоял на улице, это было в районе Таганки, и шла машина с досками. Она стала разворачиваться, и доски, которые выступали за борт задней стенки, прошли перед самым лицом. Тут я понял, что еще секунда, чуть-чуть ближе – и все. Это то, что я вспоминаю всегда. Хотя, если думать, всякое бывало, наверное. Ведь иногда не знаешь, что ты был на краю. Слава Богу, что не знаешь.



Подробнее...
 
Помощь детскому онко-отделению PDF Печать E-mail
Добрые дела - Отчеты по акциям
04.12.2017 15:27

Обсудить в форуме - http://www.mal-kuz.ru/forum/viewtopic.php?f=159&t=26965&p=1530033#p1530033

 
«ПерваяПредыдущая551552553554555556557558559560СледующаяПоследняя»

Страница 558 из 754
 

 

 

Кто на сайте

Сейчас 199 гостей онлайн